Марина вышла замуж по любви. Это важно уточнить, потому что потом, спустя годы, она иногда сама себя спрашивала: а точно по любви? Точно. Сергей тогда был другим – или она была другой, что, в общем, одно и то же.
Свекровь появилась сразу. Как мебель в квартире – уже стоит, уже на своём месте, уже не обсуждается.
Первые годы Марина очень старалась. Готовила то, что нравится Валентине Петровне. Звонила по воскресеньям. Спрашивала, как здоровье. Слушала ответы – подробные, с историей болезни и именами всех врачей.
За все это время она научилась не отвечать на колкости, не замечать взглядов, улыбаться в нужный момент. Стала почти профессионалом в искусстве не выносить сор.
Только вот сор никуда не девался. Просто копился.
Этот плед Марина выбирала почти час. Натуральная шерсть, гипоаллергенная. Валентина Петровна вечно мёрзла, вечно кашляла, вечно намекала, что в доме, как в склепе. Марина трогала каждый стеллаж, читала составы, спрашивала консультанта дважды. Купила красивый, дорогой, в подарочной коробке с бантом.
У свекрови день рождения. Стол накрыт, гости приехали, Валентина Петровна сидит во главе, как императрица на коронации – прямая спина, взгляд всё оценивающий, губы в ниточку.
Марина улыбнулась. Подала коробку.
Свекровь открыла. Посмотрела. Сложила руки на коленях.
Ничего не сказала.
Это, если кто не знает, хуже всего.
Через час Сергей поймал Марину на кухне. Встал у холодильника – плечи вперёд, голос тихий, но с таким особым шипением, которое она научилась распознавать ещё в девяностые.
– Мама возмущена, – сказал он. – Ты опять подарила ерунду.
Марина поставила чашку.
– Плед из натуральной шерсти – это ерунда?
– Она ждала путёвку. В кардиологический санаторий. Я же говорил тебе.
Не говорил. Марина была в этом полностью уверена. Но переспрашивать не стала – за двадцать три года она выучила: не говорил в этом доме всегда превращается в ты не слушала.
– Путёвка, – повторила она медленно, – стоит почти мою месячную зарплату.
– Это мама. Один раз в год.
Марина кивнула. Она вышла обратно к гостям. Принесла чай. Разлила по чашкам.
А Валентина Петровна в этот момент как раз говорила соседке громко, не таясь:
– Некоторые думают, что дешёвым тряпьём можно заслужить мою благосклонность.
Все за столом сделали вид, что не слышали.
Марина тоже сделала вид.
Поставила чайник. Взяла телефон – пришло сообщение из банка. Напоминание о просрочке по кредиту.
По тому кредиту, который она оформила на себя полгода назад. Когда Валентине Петровне нужна была операция на глаза, Сергей сказал: обойдется, а Марина молча поехала в банк.
Сто восемьдесят тысяч. Сергей обещал платить. Что-то у него пошло не так.
Марина убрала телефон в карман. Вернулась к столу. Улыбнулась.
На следующий день жизнь продолжилась. Как ни в чём не бывало.
Это, если подумать, самое странное в семейной жизни – умение с утра делать вид, что вчерашнего вечера не было. Сергей прошёл мимо с телефоном, лайкал что-то в ленте, и Марина поставила перед ним тарелку с яичницей.
Через три дня позвонила свекровь. Марина увидела на экране «Валентина Петровна» и несколько секунд просто смотрела на это имя – как смотрят на осу, которая села на руку и пока не жалит. Потом нажала зелёную кнопку.
– Мариночка, – начала Валентина Петровна голосом, который она приберегала для особых случаев – мягким, почти сочувствующим, – ты не обиделась на меня за праздник?
– Нет, что вы.
– Ну и хорошо. Просто я человек прямой, ты же знаешь. Что думаю, то говорю. Не со зла.
Двадцать три года Марина слушала эту фразу. «Мариночка, не обижайся, я просто прямой человек». Прямой как рельса. По которой ехал поезд. А ты стой и жди, пока тебя переедет.
– Конечно, – сказала Марина.
– Вот и славно. Кстати, хотела спросить. Сергей говорил, ты сейчас стала меньше зарабатывать? Ты уж старайся, доченька. Кто ведь вкалывает, тот и получает.
– Понимаю, – сказала Марина.
А вечером случилось то, чего Марина не планировала.
Она приехала к свекрови забрать свою кастрюлю после юбилея. Позвонила. Дверь открылась сразу. Валентина Петровна разговаривала по телефону и махнула рукой: заходи, мол, кастрюля в шкафу.
Марина прошла в коридор. И услышала.
Свекровь говорила в трубку негромко, но в маленькой квартире всё слышно, особенно если не кашляешь нарочно, чтобы обозначить своё присутствие. Марина не кашляла. Она просто стояла в носках на холодном линолеуме и слушала.
– Серёжа, я тебе говорю: дача будет твоей. Обещаю. Но ты должен держать жену в ежовых рукавицах. Понял? Она слишком много себе позволяет. Подарки эти её дешёвые – это же демонстрация, ты понимаешь? Она показывает, что мне грош цена. Так нельзя, Серёженька. Ты мужчина, ты должен объяснить ей, как надо себя вести. И тогда дача – это ясное дело тебе. Ты же сын. Кому ещё?
Пауза.
– Ну вот и договорились.
Марина стояла.
Дача будет твоей, если твоя жена научится уважать меня.
Она прокрутила эту фразу ещё раз. Потом ещё. Потом взяла кастрюлю – Валентина Петровна вышла из комнаты с телефоном, уже отключённым, и посмотрела на Марину с обычным своим выражением – чуть оценивающим, чуть усталым, как у человека, которого жизнь давно ничем не удивляет.
– Нашла? Вот молодец.
– Нашла, – сказала Марина.
Улыбнулась, попрощалась и вышла.
В лифте она достала телефон и открыла сообщение из банка ещё раз.
Уважаемый клиент, по вашему кредитному договору образовалась просроченная задолженность…
Она взяла этот кредит в марте. Валентина Петровна потом рассказывала всем, что это Серёжа всё организовал и оплатил. «Такой сын у меня, – говорила она, прикладывая руку к груди, – золото, не сын».
Марина стояла рядом и кивала.
Лифт остановился. Двери открылись.
Марина вышла на улицу. Было холодно, пахло мокрым асфальтом и где-то совсем рядом – горелыми листьями. Осень заканчивалась окончательно и без сожаления.
Она шла к машине и думала странную мысль – я оплатила ей зрение. А она до сих пор меня не видит.
Дома Сергей смотрел хоккей. Марина поставила кастрюлю на место. Сказала «ужин через полчаса». Он кивнул, не отрываясь от экрана.
Она зашла в ванную, включила воду погорячее и долго стояла, держа руки под краном. Словно пыталась смыть с себя неприятности.
Что-то в ней в этот вечер начало меняться.
Прошла неделя.
Семь дней – это, между прочим, немало. За эту неделю она не сказала ничего. Никому.
Но кое-что сделала.
Открыла дома старую папку – из тех, что заводят «на всякий случай» и засовывают подальше. Там лежало всё: договор с банком на её имя, квитанции об оплате клиники, чек – один, главный, на сто восемьдесят две тысячи и справка из клиники с датой операции и фамилией пациентки. Валентина Петровна Краснова.
Марина разложила документы ровно, посмотрела на них и убрала обратно.
Повод случился сам – как это всегда и бывает в семейных историях. Никто специально не планирует. Просто жизнь любит театральные эффекты.
В воскресенье приехала Валентина Петровна. С пирогом. Пирог был с капустой, большой, ещё тёплый. Сергей обрадовался, как ребёнок, сразу потянулся за куском. Марина поставила чайник. Всё шло обычно, почти мирно, пока свекровь не устроилась поудобнее за столом и не начала.
Начинала она всегда одинаково, издалека, вроде бы ни о чём.
– Вот я думаю, – сказала Валентина Петровна, помешивая чай, – хорошо, когда в семье всё по-человечески. Уважение, забота.
Сергей жевал пирог, кивал.
– Вот Люба, соседка моя, – продолжала свекровь, – у неё невестка золото. На прошлый день рождения путёвку в Кисловодск подарила. Сама нашла, сама оплатила. Говорит: мамочка, вам надо отдохнуть. Представляете?
Пауза. Специальная, выверенная пауза, чтобы все успели представить.
– Хорошая девочка, – добавила она, глядя в чашку.
Марина сидела, сложив руки на коленях. Спокойно.
– А мне вот, – Валентина Петровна всё-таки подняла глаза, – мне вот плед подарили. На восемьдесят два года. Плед. Шерстяной.
– Хороший плед, – сказал вдруг Сергей – и осёкся, поняв, что попал не туда.
– Серёжа, – мать посмотрела на него с мягким укором, – я не говорю, что плохой. Я говорю о другом. О внимании. О том, что человек думает о тебе. Когда думают, выбирают что-то настоящее. Значимое. А когда не думают, берут то, что под руку попалось.
И вот тут Марина поняла – пора.
Она встала.
Вышла в коридор. Вернулась через минуту с папкой.
Положила её на стол рядом с пирогом.
– Что это? – спросил Сергей.
Марина не ответила ему. Она посмотрела на Валентину Петровну.
– Вы сказали, дела, не слова. Вот дела.
И начала раскладывать.
– Это что? – голос свекрови стал другим. Насторожённым.
– Это деньги, которые я взяла в кредит. – Марина говорила ровно, почти скучно – как говорят о вещах давно решённых. – На вашу операцию. На замену хрусталика. В частной клинике на Садовой.
Сергей положил кусок пирога на тарелку.
– Вот квитанция об оплате клиники. Вот чек. – Марина подвинула лист ближе к свекрови. – Сто восемьдесят две тысячи. Март, двенадцатое число. Пациентка – Краснова Валентина Петровна.
Валентина Петровна смотрела на бумаги. Лицо у неё было – Марина потом долго вспоминала это выражение – не злое и не испуганное. Растерянное. Как у человека, который привык держать все карты в руках и вдруг обнаружил, что кто-то успел до него.
– Это же Серёжа оплатил, – сказала она тихо.
– Серёжа обещал оплачивать платежи, – поправила Марина. – Что-то у него пошло не так. Банк напоминает мне об этом уже второй месяц.
Сергей побледнел. По-настоящему, не театрально, не для вида.
– Я не знал, – сказал он.
– Я знаю, что не знал. – Марина посмотрела на него – спокойно, без упрёка. Это было, пожалуй, страшнее всего. – Я не стала говорить. Я думала справимся тихо.
Она снова повернулась к свекрови.
– Вы сказали дешёвым тряпьём благосклонности не купишь. Это было при гостях, я помню. По-вашему, сто восемьдесят две тысячи – это тоже ерунда?
Валентина Петровна молчала.
Потому что сказать было нечего.
– Тогда верните мне эти деньги, закроем кредит,– сказала Марина. – И можете переписывать свою дачу на кого угодно.
Последнюю фразу она произнесла спокойно, как произносят то, что давно уже не важно.
Сергей смотрел в стол.
Валентина Петровна смотрела на бумаги.
А Марина сложила документы обратно в папку. Закрыла.
И почувствовала странную, почти неприличную в этой ситуации вещь.
Лёгкость. Как будто что-то очень тяжёлое, что она несла на плечах долго, очень долго – само собой взяло и упало.
На следующий день Сергей позвонил Марине на работу.
– Нам надо поговорить, – сказал он.
– Я вечером буду дома и поговорим.
Разговор случился на кухне. Сергей сидел за столом и мял в руках телефон, туда-сюда, как будто тот был виноват. Марина поставила чайник и ждала.
– Я спросил мать про дачу, – начал он.
– И?
Пауза.
– Она не переоформлена. Вообще. Мать говорила, что переоформит, но так и не сделала. Там всё ещё на деда записано, он умер без завещания, там вообще история…
Марина кивнула.
– Так что, можно сказать, никакой дачи нет, – сказал Сергей. Тихо. С таким выражением, с каким люди говорят о вещах, которые сами не до конца ещё переварили.
Марина посмотрела на него и впервые за много лет увидела растерянного пятидесятилетнего мужчину, которому только что объяснили, что приза не существовало.
Ей даже стало немного жаль его.
Они сидели и пили чай. Молча.
Марина смотрела на пар над чашкой и думала не о Сергее, не о свекрови, не о деньгах.
Она думала о том, как странно устроена жизнь. Столько лет она ждала благодарности, признания, хоть какого-то знака, что всё это видят и ценят.
А теперь ничего не ждёт. И это, как ни странно, ничуть не больно. Совсем.
