– Мужика тебе надо! – заключила соседка Люда после долгого монолога Сони о том, почему она бросила свою устроенную городскую жизнь и вернулась сюда, в деревню, где когда-то жила её мама. Будь на месте Сони её дочь, та бы обиженно фыркнула и хлопнула дверью, но Соня только улыбнулась.
– Ой, тётя Люда, ну что вы такое говорите! В моём возрасте пора уже забыть все эти глупости!
– Да какой возраст! – всплеснула руками Люда. – Без мужчины в деревне не сдюжить, помяни моё слово!
Соня так не считала. Она всегда была не из робкого десятка, могла и колесо на машине сама сменить, и смеситель поменять. Первый муж у неё был скрипач, он руки берёг. Развелись они, когда дочке было семь лет: Соня тогда защитила кандидатскую и поняла, что не хочет больше заниматься наукой. Она искала себя, а муж искал утешение. Так в их браке появилась третья.
– Ты сама виновата! – истерично кричал муж. – Ты совсем не уделяла мне времени, а я мужчина! Мне нужны забота и ласка!
Развод был тяжёлый и некрасивый. Соня тогда бросилась в объятия аспиранта, прям как Лиз из фильма «Ешь, молись, люби», – молодого и неотразимого. Тот роман продлился недолго и оставил в её душе даже больше ран, чем первый муж.
Второй муж был инженером. Рукастым, простым. С таким – как за каменной стеной. И сначала всё было хорошо, даже дочка его приняла.
– Как долго я тебя искала! – говорила она словами Катерины.
А он смеялся и подхватывал Соню на руки.
Идиллия закончилась, когда оказалось, что Андрей был закодирован. У него начались проблемы на работе, а Соня это пропустила, потому что только-только начала вести блог и задумала писать первую книгу. Она никогда не была близко знакома с пьющими людьми и была просто в шоке.
Потом он снова кодировался и снова срывался. Долгих восемь лет Соня сражалась с зелёным змием и проиграла.
Этот развод был ещё тяжелее, к тому же дочь уехала учиться. Соня металась по пустой квартире, не зная, чем заткнуть дыру в сердце. Книга, за которую она уже получила гонорар, не писалась. Жизнь разваливалась, давая трещины то тут, то там.
Вот тогда Соня и решила уехать. Она сдала свою квартиру, чтобы были хоть какие-то деньги на жизнь, и уехала в посёлок, в домик, который бабушка оставила им с мамой. Мама вышла замуж и уехала, так что домик простаивал. Вот Соня в него и уехала.
Дом был, конечно, в плохом состоянии, Соня это видела. Но надеялась справиться своими силами.
– Крышу надо чинить! – настаивала Люда. – И печь перекладывать, пока зима не наступила. Зимы у нас суровые, потом спасибо скажешь! Володю тебе пришлю: он мужик приличный, непьющий, овдовел недавно. Да ты носом-то не крути, посмотри сначала – он у нас, знаешь какой!
Соня не спорила, чтобы не обижать соседку, хотя ничего дурного не видела в том, что в коридоре на потолке пятно расплывалось, а печку она ещё не топила, хоть августовские ночи были уже холодными. По утрам Соня куталась в бабушкину шаль, выходила на крыльцо и вдыхала свежий воздух, наполнявший лёгкие чем-то новым, пугающим, но одновременно придающим силы. Она не знала, как будет жить дальше, но, казалось, именно здесь она найдёт ответы на вопросы, которые искала всю жизнь.
Володя пришёл через два дня. Высокий, худой, с тёмными печальными глазами. Обычный такой, ничего особенного. Но почему-то внутри что-то всколыхнулось и заскреблось, попросилось наружу.
– Тётя Люда сказала, что вам крышу надо починить.
Был он хмурым и всем своим видом показывал: я знаю, что нас сватают, но мне это абсолютно неинтересно. Соня не смогла сдержаться и рассмеялась:
– Да уж, крышу бы мне не мешало немного подлатать!
И указала на рыжую копну волос.
Володя смотрел без улыбки – то ли не понял шутки, то ли не видел в этом ничего смешного. Соня смешалась.
– Лестница есть?
– Ага…
Он походил по крыше, потом глянул печь.
– Могу сделать, – сказал наконец.
Назвал цену. Слишком высокую для Сони. Но ей было неловко говорить об этом, ведь получалось, будто она сама попросила помочь, хотя и не просила вовсе.
– Частями можно? – спросила она.
– Можно…
На проводах толкались ласточки, небо, голубое, с дымкой разбавленных облаков, наполняло сердце лёгкостью.
Володя пришёл на следующий день, утром. Соня, ещё в бабушкиной шали поверх растянутой футболки, как раз вышла на крыльцо с дымящейся кружкой кофе. Соня кинула взгляд на своё отражение в тёмном оконном стекле – всклокоченная, сонная, с рыжей копной, торчащей во все стороны. «Крыша», – усмехнулась она про себя, вспомнив вчерашнюю неудачную шутку.
Пока Володя орудовал с лестницей, она быстро оделась в растянутый свитер и джинсы, умылась ледяной водой, от которой защипало кожу, и вышла во двор. Володя уже был на крыше. Он ловко, по-кошачьи, перемещался по скату, отдирая старый, прогнивший шифер.
– Помощь нужна? – крикнула она, задрав голову.
Солнце ослепляло, и она заслонилась ладонью.
– Не бабское это дело, – ответил он.
Соня пожала плечами. Командовать он умел. В городе её бы это задело, но здесь его простая, мужская определённость почему-то не раздражала, а успокаивала.
День тянулся медленно и тягуче. Соня пыталась работать над книгой, но слова не шли. Она то и дело прислушивалась к ритмичному стуку наверху, к шороху сбрасываемого мусора. В обед она вынесла ему бутерброды с сыром и огромную кружку сладкого чая. Володя сидел на крыльце и смотрел вдаль, на лес. Он ел молча, сосредоточенно, и Соня заметила, какие у него уставшие глаза. Печальные, как вчера, и, кажется, глубокие-глубокие. Она вспомнила слова Люды: «овдовел недавно». Сердце кольнуло жалостью.
– Тяжёлая работа, – кивнула она на крышу.
– Работа как работа, – пожал он плечами. – Ты вон, говорят, книжки пишешь. Это, поди, потяжелее будет. Головой весь день работать.
– Ну, книжки пока не очень пишутся, – призналась Соня, удивившись сама себе – она не собиралась ему ничего рассказывать.
– Значит, время не пришло, – просто ответил Володя, допил чай и ловко, ухватившись за стропило, вскарабкался обратно. – Спасибо.
Через несколько дней, когда он закончил с крышей, пошёл ещё раз осмотреть печку. Соня зажгла в доме свет, включила старый торшер с пожелтевшим абажуром. В его мягком свете кухня казалась уютной, несмотря на обшарпанные стены.
– Тут кладка отошла, – Володя водил пальцем по швам старого кирпича. – Если затопишь, угореть можно. Без перекладки никак. Грязно здесь будет, имей в виду.
– Ладно, – ответила Соня. – Как скажешь. Тётя Люда говорит, ты в этом разбираешься.
Он обернулся и впервые за эти дни посмотрел на неё прямо и внимательно. Без той хмурой отстранённости, с которой пришёл.
– Люда – она добрая, но любит вмешиваться в чужие дела, – уголок его губ дрогнул, намекая на улыбку. – Ты не думай, я не из-за сватовства пришёл. Работа нужна всегда. А одному в доме… – он запнулся, – тихо слишком.
Соня кивнула. Она понимала это «тихо» лучше всяких слов.
– Чай будешь?
Володя хотел отказаться, Соня это видела. Он уже открыл рот, чтобы сказать, что ему пора, что корова некормленая, но вдруг выдохнул и коротко бросил:
– Давай.
Они сидели на кухне и пили чай. Соня рассказывала про столицу, про то, как бежала от шума, а попала в тишину, которая оказалась громче всякого шума. Володя слушал, изредка вставляя односложные замечания. Когда Соня вышла его проводить, Володя, глядя на звёзды, которые здесь, в деревне, были крупными и яркими, как лампочки, вдруг сказал:
– Моя Настя любила смотреть на ночное небо. Говорила, что звёзды – это души, которые смотрят на нас, чтобы мы не грустили.
Соня замерла. Воздух между ними будто сгустился.
– Скучаешь по ней…
– Скучаю, – просто сказал он. – Но жить-то надо. Ты вон тоже одна, но живёшь же как-то.
Соня почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от жалости к себе, а от какой-то странной, щемящей благодарности к этому незнакомому мужику, который так просто, без прикрас, назвал вещи своими именами.
На следующий день он начал перекладывать печь. Соне было скучно, и она вызвалась помогать: подавала кирпичи, мешала глину. У неё ничего не получалось – раствор то застывал комом, то был жидким, как сметана. Володя сначала молча переделывал, потом начал показывать:
– Смотри. Глина должна быть, как хорошая женщина – покладистой, но с характером. Чуть переборщишь с песком – рассыплется.
Она засмеялась:
– Оригинальное сравнение.
Он смутился, буркнул что-то и уткнулся в печь.
Через три дня, когда работа была почти закончена, Володя стоял на табуретке, замазывая последний шов у трубы, а Соня подавала ему ведро. Она запнулась о кочергу, ведро вылетело из рук, и она, вскрикнув, полетела на пол. Володя молниеносно спрыгнул, подхватив её за талию. На миг они замерли. Соня подняла глаза и встретила его взгляд. Совсем близко. В его печальных глазах мелькнуло что-то тёплое и живое.
– Цела? – хрипло спросил он.
– Кажется, да, – прошептала она, чувствуя, как от его рук по телу расходится жар.
Он отпустил её не сразу. Секунду помедлил, будто решаясь на что-то, а потом резко разжал пальцы и отвернулся к печи.
– Просохнуть ей надо, топить пока нельзя, – глухо сказал он. – Я приду, скажу, как можно будет.
Его не было несколько дней. Соне будто чего-то не хватало.
– Что-то не ходит больше к тебе Володя, – расстраивалась соседка.
– Так закончил он, – оправдывала его Соня. – Как печь просохнет, придёт.
Тётя Люда смотрела на неё, как на маленькую.
– Глупая ты баба, вот что я тебе скажу. Сама бы его позвала. Постряпала что-нибудь, Володька стряпню любит.
В тот вечер, когда он пришёл, они топили печь вместе. Огонь весело гудел, отбрасывая пляшущие тени на стены, и в доме впервые стало по-настоящему тепло. Не от печи – от этого рыжего пламени и оттого, что рядом, на корточках, сидел он, молчаливый Володя, и грел руки.
– Приходи завтра, – сказала Соня, когда он уже уходил в темноту. – Я пирог испеку. В благодарность.
Он остановился, обернулся. В свете луны его лицо казалось высеченным из камня, но голос прозвучал мягко:
– Приду.
И Соня, закрыв за ним дверь, впервые за долгое время не чувствовала той звенящей пустоты в груди. Где-то там, на месте старых ран, будто кто-то поставил маленькую, но очень надёжную заплатку.
С того дня Володя приходил чуть ли не каждый день – то поправить покосившееся крыльцо, то подлатать забор, то просто проверить, как там печь топит. Соня перестала думать, зачем он это делает. Просто принимала помощь, варила обед, а по вечерам они сидели на веранде и смотрели, как за лесом догорает солнце.
В субботу утром он появился с двумя полными вёдрами картошки.
– Своя, с огорода. Тебе пригодится, – поставил у крыльца и вдруг замялся, переступил с ноги на ногу. – Там это… У меня лайка ещё летом ощенилась. Четверых уже разобрали, двух оставил пока.
Он помолчал, ковыряя носком сапога землю.
– Думал, может, глянешь? Если, конечно, задержишься тут. Собаку в деревне надо, дом охранять. А щенки знатные, от хорошего кобеля.
Соня смотрела на его смущение и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он не просто предлагал щенка. Он спрашивал, останется ли она. Останется ли здесь, в этом доме, в этой деревне, в его жизни.
Она подошла ближе. Заглянула в глаза – в них снова была та глубокая, спокойная печаль, но сейчас к ней примешивалось что-то ещё. Ожидание? Надежда?
– Я бы посмотрела, – сказала Соня тихо, но твёрдо.
Он выдохнул – будто всё это время не дышал.
– Пошли. Тут недалеко.
Дом Володи оказался на другом конце деревни, у самого леса. Добротный, ладный, только чувствовалось в нём что-то осиротевшее – не хватало женской руки, занавесочки какой-нибудь или цветов в палисаднике.
Лайка встретила их у калитки, виляла хвостом, но к Соне не подошла – оглядывала настороженно.
– Свои, Майка, свои, – Володя присел, погладил собаку. – Покажи-ка, кого там прячешь.
В будке копошились два пушистых комка. Один чёрный, с белой грудкой, спал, свернувшись калачиком. А второй – рыжий, с забавными ушами, которые никак не хотели стоять, – выбрался наружу, ткнулся носом в Володину ладонь и вдруг заметил Соню.
Он замер. Склонил голову набок, глядя на неё чёрными бусинками глаз. А потом подбежал и ткнулся мокрым носом прямо в её ноги.
– Ой, – выдохнула Соня и присела на корточки. – Смотри-ка, не боится.
– Выбирает, – усмехнулся Володя. – Рыжий как твои волосы. Рыжики оба.
Соня протянула руку, и щенок тут же принялся вылизывать ей пальцы своим крошечным шершавым язычком. Так отчаянно, так преданно, будто всю жизнь только и ждал, когда она придёт.
– Ну ты и нахал, – засмеялась Соня.
– Возьми на руки, – тихо сказал Володя. – Подержи.
Он наклонился, подхватил щенка своими большими ладонями и бережно, словно самую драгоценную вещь в мире, протянул ей.
Соня потянулась навстречу.
Их руки встретились.
Его – шершавые, в мелких трещинках, пахнущие деревом и табаком. Её – тонкие, с обкусанным маникюром. На одно мгновение они замерли так, передавая друг другу тёплое, дрожащее тельце. Пальцы переплелись случайно, но никто не отдёрнул руку.
Щенок ткнулся Соне в шею и довольно засопел.
Соня подняла глаза. Володя смотрел на неё – и уже не отводил взгляда, как тогда, в первый день. Печаль в его глазах будто отступила, растворилась в чём-то другом. В том самом тепле, которое разливалось сейчас между ними.
– Спасибо, – шепнула Соня.
– За что? – так же тихо спросил он.
– За всё.
Щенок вдруг громко зевнул, обнажив розовый ротик с мелкими, как иголочки, зубками. И оба рассмеялись – одновременно, легко, впервые так, будто знали друг друга всю жизнь.
– Как назовёшь? – спросил Володя, всё ещё не убирая рук. Они так и стояли – вместе держали щенка, касаясь друг друга пальцами.
Соня задумалась, глядя на рыжую шёрстку.
– Рыжик. Пусть будет Рыжик.
– Подходит, – кивнул Володя. – Подрастёт чуть, и забирай.
Он вновь протянул руки, чтобы забрать у неё щенка, и ни один из них не хотел разжимать рук.
– Хочешь, к реке сходим? – предложил он.
Они пошли к реке и до вечера сидели на берегу, глядя на тёмную гладь воды и желтеющий вдали лес.
– Завтра зайду, забор тебе поправлю, – пообещал Володя.
Домой Соня словно на крыльях летела. Она уже представляла, как стелет щенку подстилку у печки, как он будет подрастать, топать по дому своими неуклюжими лапами, встречать её по утрам… И как Володя будет заходить проведать – их обоих.
Мысль о Володе согревала изнутри. Она всё ещё чувствовала его ладони на своих пальцах – тёплые, шершавые, надёжные.
Завернув за угол к своему дому, Соня замедлила шаг.
На крыльце кто-то сидел.
Сначала она подумала – показалось. Мало ли, соседка Люда зашла, тётя Катя с другого конца улицы… Но сердце уже ухнуло вниз, потому что фигура была слишком узнаваемой.
Андрей.
Он сидел на нижней ступеньке, обхватив голову руками, и когда услышал шаги, поднялся рывком, словно его пружиной подбросило.
– Соня…
– Ты что здесь делаешь? – голос Сони прозвучал чужим, будто не её. – Как ты меня нашёл?
– Это было нетрудно, – Андрей шагнул к ней, и Соня невольно отступила.
Он выглядел ужасно. Похудевший, небритый, с красными глазами. Руки дрожали. Тот самый уверенный, рукастый, «как за каменной стеной» Андрей превратился в тень самого себя.
– Соня, я закодировался. Снова. В этот раз – насовсем.
Он говорил быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами.
– Я прошёл курс, поставил самый длинный срок. Я ходил к психологу. Я всё понял. Я потерял тебя, потерял семью, и только когда ты уехала – только тогда до меня дошло. Соня, я люблю тебя. Я никогда не переставал любить.
– Андрей…
– Нет, дай сказать! – он схватил её за руку. – Восемь лет я мучил тебя. Восемь лет ты за меня боролась, а я предавал тебя снова и снова. Я гнида, я знаю. Но я хочу всё вернуть. Я докажу. Я на колени встану.
И он рухнул – прямо перед ней, на пыльную тропинку. Обхватил её ноги, прижался лицом к коленям.
– Сонечка, родная… Дай мне шанс. Один-единственный шанс. Я без тебя не живу.
Соня застыла. Восемь лет борьбы. Восемь лет надежды, которая каждый раз разбивалась вдребезги. И вот он здесь, на коленях, говорит то, что она мечтала услышать все эти годы.
Она не знала, что чувствовать. Жалость? Злость? Боль?
Андрей поднялся, не отпуская её рук, и притянул к себе. Обнял – крепко, по-хозяйски, как раньше. Прижал к груди, гладил по спине, шептал в макушку:
– Прости… Прости меня, дурака… Я всё исправлю. Мы всё исправим. Уедем отсюда, куда захочешь. Хочешь, здесь останемся? Ты же всегда хотела свой дом…
И в этот момент она подняла глаза.
Володя стоял в двадцати метрах, у калитки.
Она не слышала, как он подошёл. Их взгляды встретились. Соня хотела крикнуть: «Нет! Всё не так!» – но язык прилип к нёбу. Хотела высвободиться из рук Андрея – но тело не слушалось. Она лишь смотрела в глаза Володи – и видела, как тепло в них сменяется пониманием, а понимание – холодом.
Он кивнул. Коротко. Будто всё понял. Будто так и должно быть.
– Извини, – сказал он глухо. – Я потом зайду. Не вовремя.
– Нет! – вырвалось у неё, но голос прозвучал тихо, жалко, почти беззвучно.
Он уже развернулся. Пошёл прочь, широко шагая, не оглядываясь.
– Володя!
Андрей поднял голову, посмотрел вслед уходящему мужчине, потом на Соню. В его глазах мелькнуло что-то – ревность? подозрение? – но он тут же спрятал это, снова прижимая её к себе.
– Кто это? Местный?
– Пусти, – выдохнула Соня.
Но Андрей не отпускал. А Володя уже скрылся за поворотом, и вечерняя тишина сомкнулась над ними, как вода.
Соня и не заметила, как по щекам потекли слёзы.
Андрей что-то говорил. Много, быстро, захлёбываясь словами – про врачей, про новую работу, про то, какой уютный у неё домик и как он тут всё перестроит, сделает конфетку. Соня слышала его голос как сквозь вату.
Она смотрела на поворот дороги, за которым скрылся Володя.
– А в следующем году можно баньку поставить, я уже прикинул, там место хорошее…
– Андрей.
Он запнулся. Посмотрел на неё – и впервые за весь вечер, кажется, увидел. Её лицо, мокрое от слёз. Её взгляд, устремлённый не на него, а в пустоту.
– Сонь? Ты чего? Я же всё исправлю, я же…
– Я приехала сюда за тишиной, Андрей. Чтобы никто не кричал, не пил, не обещал, не предавал. Чтобы просто жить. Дышать. Слышать себя.
– Сонь, ну я же бросил…
– Ты восемь лет бросал, – она покачала головой. – И каждый раз обещал. Я устала верить обещаниям. Я устала ждать, когда ты снова сорвёшься. Я устала бояться.
Он побледнел.
– Ты меня прогоняешь?
Соня посмотрела на него – жалкого, растерянного, такого знакомого до каждой морщинки. Восемь лет вместе. Восемь лет боли. Где-то глубоко внутри шевельнулась жалость. Но жалость – это не любовь. Она это выучила намертво.
– Я не прогоняю, – сказала она мягко. – Я просто… Уже не здесь. Понимаешь? Я уже ушла. Давно. А ты пришёл в дом, где меня нет.
Андрей открыл рот, закрыл. Помолчал.
– Это из-за того мужика? – спросил он глухо.
– Это из-за меня, – ответила Соня. – Впервые в жизни – из-за меня.
Она развернулась и пошла за ворота. Андрей окликнул её раз, другой. Она не обернулась. Шла быстро, почти бежала, спотыкаясь о корни, путаясь в длинной юбке. В голове было пусто и звонко, только одно: успеть. Успеть, пока он не ушёл в свою тишину, пока не закрылся в своём доме с печальными глазами.
Лайка залаяла, но узнала и замолкла, вильнула хвостом. Соня влетела во двор, взбежала на крыльцо – и замерла. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её и вошла.
Володя сидел за столом на кухне, положив голову на руки. Перед ним стояла початая бутылка – нет, не водка, кефир. И пустой стакан.
Услышав шаги, он поднял голову. Увидел её – и глаза его дрогнули.
– Ты… – начал он хрипло. – А где…
– Там, – отрезала Соня. – Это бывший муж. Я его прогнала.
Володя сглотнул. Смотрел недоверчиво, будто боялся поверить. Он встал. Медленно, будто боясь спугнуть.
– Соня…
– Молчи.
Она подошла вплотную. Встала на цыпочки, потому что он был высокий, а она в своих растоптанных кедах едва доставала ему до плеча. Заглянула в глаза – тёмные, печальные, и в этой печали уже разгоралось что-то новое. То самое, что она увидела, когда они вместе держали Рыжика.
– Ты идиот, – сказала она шёпотом. – Самый лучший идиот на свете.
И поцеловала его.
Сначала он замер. Руки висели вдоль тела, он даже не дышал. А потом – потом обхватил её, прижал к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Будто она – единственное тёплое, что случилось в его жизни за последние годы.
Целовал он неумело, осторожно, будто учился заново. И от этой осторожности у Сони подкашивались колени.
Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Володя уткнулся носом ей в макушку и выдохнул:
– С ума сойти.
– Ага, – согласилась Соня, пряча лицо у него на груди. – И давно пора.
– А тот? – спросил он тихо.
– Нет никакого «того», – твёрдо сказала она.
Володя чуть отстранился, заглянул в глаза. Провёл ладонью по её щеке – осторожно, будто она была хрустальная.
– Со мной такого давно не было. Я думал, уже не будет.
– Будет, – пообещала она. – Всё будет.
На крыльце заскулил Рыжик – видимо, соскучился и решил напомнить о себе. Они оба рассмеялись – устало, счастливо, немного нервно.
Они вышли на улицу – держась за руки, как два подростка. А над деревней уже зажигались звёзды, крупные и яркие, и каждая, кажется, смотрела на них и улыбалась.
