Мама вернулась с работы необычно оживлённая, с румянцем на щеках и какой‑то новой, незнакомой улыбкой – такой светлой, какой Рита не видела уже очень давно. Сердце девочки невольно забилось чаще – мама выглядела почти счастливой!
– Ритуль, я сегодня познакомилась с таким замечательным человеком! – она повесила пальто на крючок и опустилась на корточки перед дочерью, взяла её маленькие ладошки в свои. – Его зовут Олег. Он работает в строительной фирме, очень серьёзный, надёжный мужчина.
Рита тогда лишь кивнула, не до конца понимая, почему это так важно. Но мама сияла – её глаза блестели, а улыбка казалась почти волшебной. И этого было достаточно, чтобы и ей, Рите, стало радостно, будто внутри зажглась маленькая тёплая искорка надежды.
Следующие несколько недель мама то и дело рассказывала про Олега: как он помог какой‑то бабушке донести сумки, как организовал сбор средств для детского дома, как умеет чинить всё подряд. Рита слушала, кивала, но в глубине души чувствовала какую‑то смутную тревогу – будто что‑то должно было измениться, и не обязательно к лучшему. Что-то подсказывало её маленькому сердечку, что очень скоро жизнь полностью изменится…
Первая встреча с Олегом произошла в маленьком кафе неподалёку от их дома. Он оказался высоким, подтянутым мужчиной с коротко стриженными волосами и жёсткой линией рта. Улыбался он редко, а когда улыбался – улыбка выходила натянутой, не затрагивала глаз, оставляя их холодными и отстранёнными.
– Это моя Рита, – мама погладила её по голове, и от этого привычного, родного жеста Рите стало чуть спокойнее. – Ей восемь, учится во втором классе.
Олег кивнул, скользнул по девочке быстрым, оценивающим взглядом – будто пробежался по ней глазами, как по предмету мебели, – и тут же перевёл глаза на маму:
– Да, симпатичная. Сколько ей?
– Восемь, я же сказала, – мама улыбнулась, не заметив его отстранённости, не уловив этого равнодушного тона.
Весь вечер Олег говорил в основном с мамой, изредка бросая короткие фразы в сторону Риты – короткие, сухие, словно она мешала. Когда девочка попросила разрешения пойти посмотреть на аквариум с рыбками у входа, он едва заметно поморщился:
– Только не шуми там.
Мама ничего не заметила – она была слишком счастлива, слишком увлечена новым чувством, ослеплена им, как ярким солнцем. А Рита впервые почувствовала, что этот человек, возможно, не станет тем добрым папой, о котором она втайне мечтала. Он явно не будет читать ей книжки перед сном, не будет ласково обнимать, не будет учить кататься на велосипеде. Ничего не будет…
Со временем Олег стал приходить к ним всё чаще. Он никогда не приходил с пустыми руками, но вот почему-то все подарки предназначались лишь Марине, девочка от него даже конфетки ни разу не увидела! Да и разговаривать с малышкой он почти не пытался. Если она что‑то рассказывала, он кивал, не слушая, а если подходила слишком близко – слегка отстранялся, словно её присутствие вызывало у него дискомфорт.
Однажды, когда Рита нечаянно задела его чашку и на рукав его рубашки попало несколько капель чая, он резко отдёрнул руку:
– Аккуратнее, что же ты такая криворукая!
Мама тут же бросилась извиняться:
– Ой, прости, пожалуйста. Рит, ну как же так? Иди принеси салфетку.
Рита убежала на кухню, а из комнаты донёсся голос Олега – холодный, жёсткий, будто лёд:
– Марина, она слишком шумная и неуклюжая. И вечно путается под ногами! Надоела хуже горькой редьки!
– Ну что ты, она же ребёнок, – мама пыталась говорить мягко, но Рита слышала в её голосе нотки беспокойства, едва уловимую дрожь. – Ей так не хватает мужского внимания! Ей нужен отец!
– Кто сказал, что я стану ей отцом? – холодно произнес мужчина. – Я не собираюсь воспитывать чужого ребенка!
Марине бы не мешало бы обратить большее внимание на эти слова, но… Она была влюблена и считала Олега лучшим мужчиной в мире. Зря.
После свадьбы, которую сыграли через полгода, ситуация только ухудшилась. Олег переехал к ним, и квартира, прежде наполненная мамиными смехом и сказками на ночь, превратилась в бездушное нечто.
Мужчина никогда не кричал на Риту, не наказывал её, но его молчаливое неодобрение ощущалось в каждом взгляде, в каждом движении. Если она смеялась слишком громко, он поднимал бровь и смотрел так, что смех тут же застревал в горле, будто кто‑то резко перекрывал воздух. Если пыталась что‑то спросить, отвечал коротко и сухо, будто она отвлекала его от чего‑то важного, будто её слова были лишь раздражающим шумом.
Однажды вечером, когда Рита уже лежала в кровати и притворялась спящей, она услышала разговор из соседней комнаты. Олег был явно раздражен, он даже не пытался быть милым. Девочка тихонько встала и подкралась к дверям, рассчитывая подслушать разговор.
– Марина, я больше так не могу, – цедил он каждое слово. – Каждый раз, когда я вижу её, меня прямо злость берет! Она ведь копия твоего бывшего мужа! Ничего от тебя не взяла!
– Но она же ребёнок! – в голосе мамы слышалась боль, почти отчаяние. – Она ни в чём не виновата.
– Я это понимаю. Но я не могу чувствовать к ней что‑то, кроме раздражения. И это разрушает наши отношения. Так что хорошенько подумай.
Рита замерла, чувствуя, как к горлу подступает ком, а в груди что‑то болезненно сжимается. Значит, дело в ней. Она – проблема. Мир вокруг будто потемнел, а надежда, которая теплилась где‑то глубоко внутри, погасла.
– Что ты предлагаешь? – мама говорила тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте Рита услышала обречённость.
– У тебя есть выбор, – Олег сделал паузу, и Рита отчётливо услышала скрип стула – он встал. – Либо она переезжает к твоей матери, либо я ухожу. Я не могу жить с ней под одной крышей.
Рита затаила дыхание, боясь даже дышать, боясь, что звук её вдоха выдаст её присутствие.
– Хорошо, – наконец ответила мама. – Я поговорю с мамой. Она живёт рядом, Рита будет под присмотром…
– Вот и отлично, – голос Олега сразу стал мягче, в нём появились довольные нотки. – Я знал, что ты поймёшь. Зачем нам здесь эта девчонка? Она только мешается. А если захочу детей, то ты ведь родишь мне сына? Да?
Рита закрыла глаза, стараясь не заплакать, но слёзы всё равно покатились по щекам, обжигая кожу. Она не понимала, как мама может так просто согласиться. Но, видимо, для неё этот мужчина был важнее дочери – важнее её маленькой девочки, которая так в неё верила.
На следующий день мама, старательно избегая смотреть Рите в глаза, сказала:
– Солнышко, бабушка очень скучает. Давай ты пока поживёшь у неё? Всего на пару недель, хорошо? Мы будем видеться каждый день.
Рита кивнула, проглотив слёзы – большие, горячие, солёные. Она всё поняла без слов. В груди было пусто и холодно, будто оттуда вырвали что‑то очень важное.
Переезд состоялся через три дня. Бабушка встретила её с объятиями и тёплым пирогом, запах которого обычно так радовал Риту, но сейчас даже он не мог согреть её душу. Девочка всё равно чувствовала себя предательски брошенной – как будто её просто отдали, как ненужную вещь. А мама… мама приходила, как и обещала, но с каждым разом всё реже. Словно дочка стала ей совсем не нужна…
И только бабушка, гладя Риту по волосам перед сном, тихо шептала:
– Всё будет хорошо, милая. Всё как‑нибудь наладится.
Но Рита уже тогда понимала – её жизнь изменилась навсегда. Внутри неё осталась глубокая трещина – след этой боли, – и она не знала, затянется ли она когда‑нибудь.
*************************
Первые дни мама приходила часто – почти каждый вечер после работы. Она обнимала Риту, приносила любимые конфеты, пыталась шутить, но глаза у неё были грустные, а улыбка получалась натянутой, будто приклеенной. Рита ловила себя на мысли, что мама напоминает ей куклу – красивую, с блестящими глазами, но внутри пустую и холодную.
– Ну как ты тут, моя хорошая? – мама гладила её по волосам, сидя на краю кровати. – Бабушка тебя не обижает?
– Нет, что ты, – Рита старалась говорить бодро, выдавливала из себя улыбку. – Бабушка такая добрая, печёт пироги с яблоками…
– Вот и хорошо, – мама кивала, но взгляд её блуждал где‑то далеко. – Просто я… я так по тебе скучаю. Но и домой вернуть тебя пока не могу. Потерпи еще немножко, ладно.
Рита кивала, улыбалась, но внутри всё сжималось. Она видела, что мама говорит не совсем искренне. Та скучала, да, но в то же время будто вздохнула с облегчением – теперь не нужно было каждый день видеть, как Олег морщится при виде Риты, как он отворачивается, когда она что‑то говорит, как его взгляд скользит по ней, не замечая, будто она – просто тень, пустое место.
Со временем визиты мамы становились всё короче и реже. Сначала она приходила каждый вечер, потом через день, потом – только по выходным. А однажды, в субботу, мама позвонила и сказала, что не сможет прийти:
– Рит, солнышко, у нас с Олегом планы на сегодня. Мы идём в театр. Но я завтра обязательно забегу, ладно? Принесу тебе мороженое, какое ты любишь.
Рита сглотнула комок в горле, который вдруг стал таким большим, что едва не душил её. Она ответила как можно бодрее, стараясь, чтобы голос не дрожал:
– Конечно, мам. Всё хорошо. Иди, отдыхай.
Она повесила трубку и села на подоконник, глядя, как за окном капли дождя стучат по листве. В тот момент она впервые по‑настоящему поняла – мама выбрала Олега. В груди разливалась такая боль, что дышать стало трудно, будто кто‑то навалился на грудь тяжёлым камнем.
Бабушка, заметив её грусть, старалась как могла развеселить внучку. Её глаза, полные тревоги и нежности, искали в Рите отклик.
– Рит, а давай в парк пойдём? – предлагала она. – Покатаемся на каруселях, купим горячий шоколад.
– Давай, – кивала Рита, но в душе понимала, что никакие карусели не заменят ей маму. Никакие огоньки не согреют то место внутри, где раньше жила уверенность, что она нужна, что её любят просто так, без условий.
В школе тоже начались сложности. Раньше Рита была общительной девочкой, с радостью бежала на перемену, чтобы поделиться новостями, посмеяться с подружками. А теперь замкнулась в себе, отошла в сторону, наблюдая, как другие дети играют, смеются, делятся какими-то мелочами. Когда одноклассница Лена спросила: “Рит, а почему ты теперь живёшь у бабушки?”, она не нашлась что ответить и просто пожала плечами, чувствуя, как к глазам подступают горячие слёзы.
Однажды после уроков она шла домой, опустив голову, погружённая в свои мысли, и не заметила, как столкнулась с кем‑то.
– Ой, простите! – она подняла глаза и увидела маму. – Мам?
– Рита! – мама выглядела виноватой, даже смущённой. – Я как раз шла к вам… хотела сюрприз сделать.
Они пошли вместе. Мама рассказывала, как прошёл её день, как Олег помог ей выбрать новое пальто, но Рита почти не слушала. Она просто впитывала каждый звук маминого голоса, каждый взгляд, каждую улыбку. В эти минуты ей казалось, что всё может наладиться, что мир снова станет прежним.
– Мам, – решилась она наконец, сжимая мамину руку чуть сильнее, чем обычно. – А почему ты так редко приходишь?
Мама остановилась, вздохнула и присела на корточки перед дочерью, заглянула в глаза – в них читалась такая же боль, как и в душе Риты.
– Понимаешь, солнышко, – её голос дрожал, а пальцы слегка подрагивали. – Мне очень тяжело. С одной стороны, я хочу быть с тобой, а с другой – я люблю Олега. И мне кажется, что я разрываюсь пополам. Каждый раз, когда я ухожу от тебя, мне кажется, будто я отрываю от себя кусочек сердца.
– Но ты же могла не отправлять меня к бабушке, – тихо сказала Рита, и в её голосе прозвучала вся детская обида, вся боль отвергнутого ребёнка. – Почему ты его послушала?
Мама опустила глаза, и Рита увидела, как в уголках её глаз собрались слёзы.
– Я думала, что так будет лучше для всех. Но теперь я понимаю, что ошиблась. Ошиблась так сильно…
Рита молчала. Ей хотелось обнять маму, сказать, что всё в порядке, что она прощает её. Но внутри всё ещё болела обида – острая, колючая, не дающая сделать глубокий вдох.
– Я постараюсь приходить чаще, – пообещала мама, сжимая её руку. – И мы что‑нибудь придумаем, ладно?
Рита кивнула, хотя не очень верила в эти слова. Ничего мама не придумает. Хотела бы, уже давно придумала…
Но и правда, следующие несколько недель мама действительно появлялась почти каждый день. Они гуляли, ходили в кино, пекли печенье. Рита начала было надеяться, что всё вернётся на круги своя, что скоро она снова будет засыпать под мамин голос. Но однажды вечером мама снова пришла с виноватым лицом, и Рита сразу почувствовала: что‑то не так.
– Солнышко, – она села рядом на диван, взяла её за руку, но пальцы были холодными и влажными. – Олег… он опять недоволен. Говорит, что я слишком много времени провожу с тобой и забываю о семье.
Рита почувствовала, как внутри всё похолодело, будто ледяная волна накрыла с головой. Дыхание перехватило, а в горле снова встал тот самый комок.
– И что теперь? – спросила она тихо, стараясь не выдать, как сильно дрожит её голос.
– Он предложил компромисс, – мама говорила осторожно, будто боясь напугать. – Давай ты будешь проводить у нас выходные? А в будни останешься у бабушки. Так все будут довольны.
– Хорошо, – сказала она, стараясь не показать, как ей больно, как эта боль растекается по всему телу, заполняя каждую клеточку. – Так даже удобнее.
Но в душе она знала: ничего не стало удобнее. Просто теперь её жизнь была поделена не только на до и после, но и на будни и выходные. В будни она жила с бабушкой, делала уроки, помогала по хозяйству, училась улыбаться, когда на душе скребли кошки. А по выходным становилась “хорошей дочкой” – улыбалась Олегу, старалась не шуметь и не попадаться на глаза. Она играла роль, которую от неё ждали, – послушной, удобной девочки.
Олег, впрочем, и в эти дни держался отстранённо. Он кивал ей, иногда спрашивал, как дела в школе, но в глазах его читалось всё то же неодобрение, будто он видел в ней не ребёнка, а досадную помеху. А мама… мама старалась угодить им обоим, разрываясь между чувством вины перед дочерью и желанием сохранить мир в семье. Рита видела, как она устаёт, как потухают её глаза, как улыбка становится всё более вымученной.
Так проходили месяцы. Рита взрослела, училась скрывать свои чувства, делать вид, что всё нормально. Она отлично училась, помогала бабушке, находила друзей. Но где‑то глубоко внутри таилась рана – та самая, что появилась в тот день, когда мама сказала: “Давай пока поживёшь у бабушки”
И только бабушка, обнимая её перед сном, тихо шептала:
– Ты ни в чём не виновата, милая. Ты – самое дорогое, что у меня есть. И я всегда буду рядом.
Эти слова согревали, но не могли полностью залечить ту детскую обиду – обиду на маму, которая выбрала не её…
********************
Годы шли. Рите исполнилось десять, потом одиннадцать, двенадцать. Жизнь по схеме “будни у бабушки, выходные у мамы” стала привычной, почти нормальной. Она научилась не ждать слишком многого, не строить планов, не надеяться, что мама вдруг скажет: “Всё, Рит, переезжай обратно, мы будем жить вместе”. В конце концов, чудес не бывает…
В школе Рита держалась особняком. У неё были приятельницы, с которыми можно было обсудить уроки или новый фильм, но настоящих подруг не было. Она боялась привязаться, боялась, что в какой‑то момент ей снова станет больно – как тогда, когда мама отдала её бабушке. В глубине души она всё ещё хранила тот детский страх: вдруг и эти люди тоже решат, что она им не нужна?
Зато с бабушкой отношения становились всё ближе, теплее, роднее. Та учила её печь пироги, вязать шарфы, вышивать. В их маленькой квартире всегда пахло ванилью и корицей, а на подоконнике цвели герань и фиалки – яркие, живые, как напоминание, что даже в самые хмурые дни есть место красоте.
– Бабуль, а почему ты никогда не ругаешь меня? – как‑то спросила Рита, когда они сидели на кухне и пили чай с печеньем. – Даже когда я что‑то не так делаю?
Бабушка улыбнулась, поправила прядь волос у внучки за ухо – мягко, бережно, так, как умеет только тот, кто любит безо всяких условий:
– А зачем ругать? Ты же не специально. Ты у меня умница!
Рита кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Бабушка никогда не давала пустых обещаний, не уверяла, что всё будет хорошо, но рядом с ней действительно становилось легче. В её присутствии боль отступала, а мир казался чуть более добрым.
Однажды, в субботу утром, мама пришла пораньше – ещё до того, как Рита успела проснуться.
– Вставай, соня, – она тихонько потрясла её за плечо, и в этом жесте было столько привычной нежности, что Рита на мгновение забыла обо всех обидах. – Поехали с нами в парк. Олег взял билеты на аттракционы.
Рита села в кровати, протирая глаза. Это было неожиданно – обычно Олег не проявлял особого интереса к её существованию, словно она была прозрачной, невидимой.
– Правда? – она всё ещё не могла поверить, и внутри что‑то робко затрепетало – будто маленький огонёк, который она давно считала погасшим.
– Да, правда, – мама улыбнулась. – Он сказал, что хочет провести день с семьёй.
В парке Олег действительно вёл себя почти как обычный взрослый: катал их на колесе обозрения, покупал сладкую вату, даже сфотографировал их вдвоём у фонтана. Рита ловила себя на мысли, что начинает верить – может, всё меняется? Может, он наконец принял её? В груди разливалась такая долгожданная, почти забытая радость, что хотелось смеяться, кружиться, обнять весь мир.
Но вечером, когда они вернулись домой, Олег отозвал маму в сторону. Рита не хотела подслушивать, но слова доносились отчётливо, врезаясь в сознание, как острые осколки:
– Марина, я сделал, что мог. Но это не моё. Я не могу притворяться отцом каждый день. Давай договоримся – пусть она приезжает только по праздникам. Так будет честнее для всех.
Мама вздохнула:
– Хорошо, Олег. Как скажешь.
Рита все это слышала. Она тихо прошла в комнату и легла, накрывшись одеялом с головой. В тот момент она поняла окончательно – Олег никогда не примет её. И мама всегда будет выбирать его. В душе стало пусто – так пусто, что казалось, будто оттуда выкачали весь воздух.
На следующий день мама пришла к бабушке одна – без Олега, без подарков, без весёлых предложений куда‑то пойти.
– Рита, – она села рядом на диван, избегая смотреть в глаза. – Олег считает, что нам лучше видеться пореже. Он говорит, так будет проще для всех.
Рита подняла глаза – в них больше не было слёз, только холодная ясность:
– Проще для кого? Для него?
Мама опустила взгляд:
– Для нашей семьи, дорогая. Он хочет стабильности, спокойствия…
– А я? – голос Риты дрогнул, но она заставила себя продолжить. – А мои чувства?
– Ты уже большая, – мама погладила её по руке, но прикосновение показалось чужим, далёким. – Ты поймёшь. Мы будем видеться, конечно. Просто… не так часто.
Рита кивнула. Внутри было пусто. Больше не было ни обиды, ни слёз – только холодная ясность: она не входит в планы их “стабильной семьи”. Будто её вычеркнули из какой‑то важной книги, оставив лишь пустые страницы.
С тех пор встречи стали редкими – по большим праздникам, иногда по выходным, если Олег был в хорошем настроении. Рита училась не ждать, не надеяться. Она всё больше времени проводила с бабушкой, помогала ей на даче, училась консервировать овощи, заводила друзей во дворе. Постепенно она начала понимать – мир не ограничивается одной семьёй. Есть люди, которые ценят её просто за то, что она есть.
В тринадцать лет она впервые сказала бабушке:
– Знаешь, бабуль, а я, кажется, простила маму. Не хочу больше мучиться, всё равно уже ничего не изменится. Она живет своей жизнью, я – своей. Так будет проще.
Бабушка обняла её – крепко, по‑настоящему, так, что стало тепло и спокойно:
– Умница. Действительно, так будет куда проще. Не держи зла в своем сердце, милая! Твоя мама просто слабая женщина, которая до ужаса боится остаться одна. Бог ей судья…
*****************************
К пятнадцати годам Рита уже чётко понимала, чего хочет от жизни. Она хорошо училась, особенно любила литературу и рисование. Учительница по русскому, Лидия Петровна, как‑то сказала:
– У тебя талант, Рита. Ты умеешь передавать чувства через слова. Тебе стоит подумать о журналистике или писательстве.
Эта похвала согрела её больше, чем что‑либо за последнее время. Она начала вести дневник – не просто записи о событиях, а маленькие рассказы, зарисовки, наблюдения. Писать оказалось удивительно легко: слова сами ложились на бумагу, выстраиваясь в предложения, передавая то, что она не могла сказать вслух. В этих строках она находила себя – настоящую, живую, чувствующую.
Однажды бабушка нашла этот дневник. Рита испугалась, что та будет читать, но бабушка только улыбнулась – ласково, понимающе:
– Хочешь, я сохраню его? На память. Когда‑нибудь ты станешь известной писательницей, и это будет частью твоей истории.
Рита засмеялась – впервые за долгое время искренне, от души:
– Думаешь?
– Уверена, – бабушка подмигнула. – У тебя сердце видит то, что другие пропускают. А это дорогого стоит.
Когда Рите исполнилось восемнадцать, она поступила на факультет журналистики. Это был её выбор – первый по‑настоящему самостоятельный шаг. Мама, узнав об этом, обрадовалась:
– Вот и хорошо! Ты у меня такая умная.
Они сидели на кухне у бабушки, пили чай. Олег остался дома – он никогда не участвовал в таких разговорах.
– Мам, – Рита решилась задать вопрос, который давно её мучил. – А если бы сейчас всё повторилось… Ты бы снова отправила меня к бабушке?
Мама помолчала, глядя в чашку, и Рита заметила, как дрогнули её губы:
– Нет, – сказала она наконец. – Теперь я бы поступила иначе. Я была молодой, неуверенной, боялась потерять Олега. Но теперь понимаю, что главное – это ты.
Рита кивнула. Она не стала говорить, что эти слова, хоть и важные, уже не могут изменить того, что было. Но они помогли ей сделать последний шаг – отпустить старую обиду окончательно. В груди стало легче, будто с плеч сняли тяжёлый груз, который она носила годами.
После института Рита нашла работу в местной газете. Она писала о людях города, о маленьких историях, которые складывались в большую картину жизни. Однажды ей поручили сделать репортаж о благотворительной акции для детей‑сирот. Она провела там весь день, разговаривала с ребятами, фотографировала, записывала их истории. В их глазах она видела ту же боль, что когда‑то жила в ней самой, и теперь могла помочь им хотя бы словом.
Вечером, возвращаясь домой, она вдруг осознала – всё, что с ней произошло, сделало её такой, какая она есть. Да, было больно, обидно, одиноко. Но именно это научило её ценить искренность, понимать чужую боль, видеть то, что скрыто за словами. Её раны не исчезли, но превратились в мудрость, в силу, в способность любить по‑настоящему…
**********************
Через несколько лет Рита вышла замуж за Сергея – доброго, надёжного человека, который сразу нашёл общий язык с бабушкой. В нём не было показной любезности или натянутой вежливости – только искренняя теплота и уважение. Когда он впервые пришёл в их маленький дом, то сразу снял куртку, закатал рукава и предложил помочь бабушке с ремонтом. Рита тогда стояла в дверях и смотрела на это, чувствуя, как в груди разливается что‑то светлое, почти забытое – ощущение дома. Настоящего, безопасного, где тебя принимают таким, какой ты есть.
А когда родилась Лиза, Рита поклялась себе – её дочь никогда не будет чувствовать себя ненужной! Она будет знать, что её любят просто за то, что она есть, что её присутствие – это радость, а не обуза. Каждый вечер Рита рассказывала Лизе сказки перед сном, обнимала крепче, чем нужно, целовала в макушку и шептала: “Ты – самое дорогое, что у меня есть”.
Однажды, когда Лизе было пять, они пришли в гости к бабушке. Рита помогала накрывать на стол, а Лиза бегала по комнате, рассматривая старые фотографии.
– Бабушка, а это ты? – она ткнула пальчиком в снимок, где юная бабушка стояла рядом с дедушкой.
– Да, милая, – улыбнулась бабушка. – Это мы с дедушкой, ещё молодые.
Лиза перевела взгляд на Риту:
– Мама, а ты была маленькой?
Рита присела рядом, поправила выбившуюся прядь волос у дочки:
– Конечно, была. И я тоже жила здесь, с бабушкой.
– И она тебя любила?
– Очень, – Рита обняла дочку, прижала к себе, вдыхая запах её волос – сладкий, детский, такой родной. – Так же сильно, как я люблю тебя.
Лиза задумалась, потом серьёзно сказала:
– Значит, я самая счастливая. У меня есть и мама, и бабушка, и папа.
Рита почувствовала, как к горлу подступает комок – но на этот раз не от боли, а от переполняющей её нежности. Она поцеловала Лизу в макушку:
– Да, солнышко. Ты самая счастливая.
В этот момент вошла бабушка с Мариной:
– Что тут у вас за заговор? – улыбнулась она, но в глазах читалась какая‑то новая глубина, будто она впервые по‑настоящему увидела свою дочь такой, какая она есть сейчас.
– Мы говорим о счастье, – серьёзно ответила Лиза. – Бабушка любит маму, мама любит меня. И все друг друга любят!
Мама посмотрела на Риту, и в её взгляде Рита увидела то, чего не хватало все эти годы – искреннюю, безусловную любовь и гордость. Не за успехи, не за достижения, а просто за то, что она есть.
– Да, – тихо сказала мама. – Мы все друг друга любим. И всегда будем рядом.
Рита взяла её за руку. На этот раз она поверила – безоговорочно, всем сердцем.
Позже, когда Лиза уснула, а бабушка ушла на кухню заваривать чай, мама и Рита остались вдвоём.
– Знаешь, – тихо начала мама, – я так много упустила. Я так боялась потерять одного человека, что чуть не потеряла тебя. Прости меня.
Рита помолчала, подбирая слова. Впервые она не чувствовала ни обиды, ни горечи – только спокойную, зрелую печаль о том, чего уже не вернуть.
– Я понимаю, мам. Ты просто пыталась быть счастливой. Но теперь у нас есть шанс построить что‑то настоящее.
********************
Годы шли. Лиза росла, училась, смеялась, падала и вставала – и каждый раз знала, что её поддержат. Бабушка пекла пироги, мама рассказывала истории, папа шутил, а Рита писала – статьи, заметки, а потом и книгу, в которую вложила всю свою историю: боль, прощение, обретение себя.
Однажды вечером, перелистывая страницы уже изданного тома, она услышала, как Лиза кричит из соседней комнаты:
– Мама! Бабушка говорит, что это твоя книга! Настоящая, с твоей фотографией на обложке!
Рита улыбнулась, подошла к дочке, обняла её за плечи:
– Да, это моя книга. О том, как важно верить в себя и не бояться любить.
– А можно я тоже напишу книгу, когда вырасту?
– Конечно, милая. Главное – пиши правду. И помни: тебя всегда будут любить, что бы ни случилось.
Лиза кивнула, серьёзно и внимательно, как будто приняла самое важное обещание в жизни. А Рита, глядя на неё, подумала: Вот оно. Настоящее счастье в том, чтобы рядом были те, кто любит тебя по‑настоящему. И чтобы ты сам умел так любить.
Она подошла к окну, посмотрела на вечернее небо, усыпанное звёздами, и почувствовала, как внутри разливается тихая, глубокая благодарность – за бабушку, за маму, за Сергея, за Лизу… за каждый трудный шаг, который привёл её сюда, к этому моменту, к этой жизни, которая наконец стала её – полной, настоящей, своей…
