Бывшая жена Серёжи приехала во вторник. Люся в тот день отвела Сеню в садик и зашла в кофейню, чтобы выпить любимый ореховый раф, глядя на парящие в окне снежинки, похожие на тополиный пух. Она любила такие дни: когда город был чуть припорошён снегом и пах сыростью и утренним кофе в бумажных стаканчиках.
В кофейне было на удивление тихо: сев за столик у окна, Люся вспомнила, что у студентов начались каникулы, вот они больше и не толпятся здесь с утра.
-Красиво, правда?
Люся повернула голову и увидела женщину. Ослепительную, надо сказать: вся она была золотистой и гладкой – медовые блестящие волосы, янтарные глаза, подведённые сияющими тенями, кожа, будто бы припорошённая солнцем, россыпь веснушек и такая же сияющая, золотистая одежда, которая сидела на женщине идеально, начиная от маленькой шапочки на макушке и заканчивая узкими сапогами на высоких каблуках.
-Да, – кивнула Люся, не зная, о чём она говорит – о виде за окном или о прекрасной незнакомке, которую непонятно, какими ветрами занесло в эту крошечную кофейню. Та словно прочла мысли Люси и сказала:
-Вот, тяну время. Боюсь увидеть его. Моего бывшего мужа. Понимаете, он просто замечательный человек. А я… Я такая ветреная. Не хотела, честно, но влюбилась в итальянца, которого снимала в одной проекте. Я уехала, а он остался здесь. Плакал на заседании о разводе, представляете? Такой огромный мужчина, твёрдый, как скала, и вдруг плачет. Он один любил меня по-настоящему. Каждый раз, когда я приезжала, он встречал меня и ничего не спрашивал. А тут… Понимаешь, он встречался со мной, когда уже был помолвлен с ней. Но вот когда женился, написал: «Теперь между нами всё кончено». Понимаешь, то есть изменять невесте – это нормально, а изменять жене – ни-ни! Я всё равно ему не верю. Знаю, что он меня примет обратно. Не может не принять. Но вот сижу и боюсь, тяну время. Ты понимаешь, я ведь тоже его люблю. Больше жизни. Но что поделать, если натура у меня такая…
Незнакомка говорила и говорила, изливала душу Люсе, словно она была попутчицей в поезде или соседкой по палате в гинекологии… Люся слушала внимательно и не сомневалась ни в одном слове: на такую посмотришь и сразу поймёшь, что любой мужчина сойдёт с ума.
-Вас как зовут?
-Люся.
-А меня Тамара.
Они смотрели друг на друга, прозревая не в один миг, а постепенно. Всё, что Люся знала о бывшей жене Серёжи – это её имя. Ни одной фотографии, ни одного упоминания о её красоте.
Видимо, Тамара знала тоже только имя. Потому что тихо и виновато сказала, с надеждой глядя Люсе в глаза:
-А ещё у меня есть маленький сынок Арсений…
Потом Тамара извинилась. Насчёт того, что спала с Серёжей, когда он был уже помолвлен с Люсей.
-Я совсем не горжусь этим, – сказала она, смахивая слезинки с кукольных ресниц.
Муж был на работе, и Люся позвонила ему сама. Сказала:
-К тебе приехала Тамара.
Так и сказала: к тебе. Потому что про мальчика Тамара не спрашивала.
Тамара поселилась в гостевой комнате. Серёжа извинялся перед Люсей, она молчала. Сеня мать не признал и прятался за Люсиной спиной. Сама Тамара говорила:
-Мне просто нужно время, чтобы прийти в себя, я не собираюсь рушить вашу семью.
Но на деле всё было иначе. Чуть что, Тамара говорила:
-Серёжа, у меня сломалась молния на сапоге, ты не можешь посмотреть?
Он тут же бежал, помогал снять злосчастный сапог, целый вечер возился с ним и потом с сияющим видом заявлял:
-Смотри, я его починил!
-Я знала, что ты справишься! Ты всегда был таким рукастым!
Или вечером в пятницу томно спрашивала:
-Серёжа, ты не помнишь, как называется вино, которое мы пили в том ресторане на набережной? Такого красивого рубинового цвета?
-Помню. Хочешь, куплю?
-Ой, если нетрудно… Спасибо тебе большое, ты такой заботливый!
Они вспоминали общих знакомых, смешные случаи из прошлого, и их смех, доносящийся с кухни за завтраком, был для Люси плотной, звуконепроницаемой стеной, за которой она переставала слышать биение собственного сердца.
Тамара делала вид, будто совершенно не претендует на Серёжу.
-Он же твой муж, я это прекрасно понимаю, Людмила, – говорила она, растягивая гласные звуки. – Мы просто старые друзья. У нас столько общего. Ты же не ревнуешь?
Люся молча качала головой, потому что ревновать – значило бы признать, что между ними есть что-то, а она изо всех сил делала вид, что этого «чего-то» не существует вовсе.
Вечерами Тамара обычно исчезала.
-Пойду погуляю, поностальгирую, – говорила она, наряжаясь в свою золотистую, блестящую одежду.
Возвращалась поздно, навеселе, принося с собой запах холодного ветра, дорогих духов и вина. Шатаясь, она заходила на кухню, варила кофе в турке, мурлыкала себе под нос песни Гагариной и звонила кому-то, игриво смеясь. Серёжа укрывался с головой одеялом и делал вид, что спит. Люся, лежала с открытыми глазами и думала, сколько ещё это будет продолжаться.
Сыном Тамара совсем не интересовалась. Арсений для неё был абстракцией, неловким напоминанием о материнстве, которое ей никогда не удавалось и не хотелось. Однажды, когда Сеня, забывшись, выбежал в гостиную, Тамара попыталась поймать его, чтобы обнять.
-Какой ты большой уже! – воскликнула она с наигранным восторгом. – Иди к маме!
Сеня замер, уткнулся в Люсины колени, а потом тихо спросил:
-Когда она уедет?
Люся не знала, что ответить. Она наблюдала, как жизнь в её доме медленно, но верно меняет вектор, словно тяжёлый корабль, разворачиваемый неустанным течением. Её тихие радости – утренний кофе, снежинки за окном, смех Сени, вечерние разговоры с мужем – померкли, стали фоном для яркой и шумной жизни Тамары. Та крепость, в которой Люся всегда находила утешение и защиту, была временно оккупирована. И она не знала, вернёт ли её когда-нибудь в целости и сохранности, или гарнизон уже перешёл на сторону неприятеля, сдавшись без боя под напором общих шуток и сломанных молний.
-У меня ведь день рождения в пятницу! – с улыбкой напомнила Тамара. – Тридцать шесть лет – подумать только! Позвала всех в ресторан – ну, ты знаешь: Гурьевых, Маринку, Эльдара с Ритой…
Понятно, что говорила она с Сергеем, Люсю словно не замечая.
В пятницу Тамара упорхнула с утра, получив от бывшего мужа букет цветов, а от сына – нарисованную открытку. Люся просто сказала с днём рождения» и даже не старалась делать вид, что она рада.
Вечером Сергей достал белую рубашку.
-Ты куда? – спросила Люся, уже зная ответ.
-Я ненадолго. Только поздравлю, посижу за компанию.
«Ненадолго». Это слово вильнуло хвостом и застыло между ними, ядовитое и лживое.
-Хорошо, – тихо сказала Люся.
Больше она ничего не сказала. Слова кончились. Как и доверие. Как и она сама.
Он ушёл. Дом погрузился в вязкую тишину, которую не мог рассеять даже звонкий смех Сени, которого Люся укладывала с удвоенной нежностью, как будто прощаясь. Она сидела в тёмной гостиной, смотрела на огни города и не включала телевизор. Часы тянулись мучительно, капля за каплей.
Полночь. Полпервого. В голове возникали картины: смех, тосты, его рука на её стуле, её привычный, доверчивый наклон головы к его плечу. Их общие воспоминания, оживающие за бокалом вина. Их мир, в котором для Люси не было места.
Она уже дремала, сидя в кресле, когда внизу хлопнула дверь подъезда. Потом – смутный гул голосов, смех, приглушённый лестницей. Ключ скрипнул в замке.
Они вошли в прихожую, как единое, шатающееся существо. Держались друг за друга – Тамара почти повисла на Серёже, её руки обвивали его шею. Она хохотала, сбрасывая на пол одну туфлю на высоком каблуке. Серёжа пытался её удержать, его лицо было раскрасневшимся, счастливым и… осыпанным блёстками.
Мелкие серебристые искорки горели у него на щеке, в волосах, на свитере. Те самые блёстки, которыми Тамара с утра тщательно мазала веки и скулы, готовясь к своему дню. Отпечаток её праздника, её близости, её права бесцеремонно окрашивать его мир в свой сверкающий цвет.
Люся застыла в дверном проёме. Она увидела, как Серёжа, всё ещё смеясь, попытался помочь Тамаре снять пальто, как та, игриво упиралась, и он обнял её, чтобы удержать. Миг. Одно неловкое, пьяное объятие. Но в нём была такая естественность, такая укоренившаяся привычка тел, что Люсину душу будто разрезали ледяным стеклом.
Они, наконец, заметили её. Смех оборвался.
-Ой, Люсь… Ты не спишь? – Серёжа попытался придать лицу серьёзное выражение, но у него это не особо получилось.
Тамара, томно улыбаясь, прислонилась к косяку.
-Мы просто немножко повеселились. Он такой душка, не бросил меня.
Люся смотрела на мужа. На этого огромного, твёрдого, как скала, мужчину, который плакал на разводе с этой женщиной. Который сейчас стоял перед ней, украшенный её блёстками, с запахом её духов и чужого веселья. Всё, что она строила три года – тихий уют, доверие, семья – рассыпалось в пыль в эту секунду. Оно оказалось хрупким карточным домиком перед ураганом их общего прошлого.
Она не кричала. Не плакала. Внутри была только ледяная, кристальная пустота.
-Я всё понимаю, – тихо сказала Люся. – Я освобождаю вам место.
И, повернувшись, она пошла в спальню. Не спать. Собирать вещи.
Серёжа пришёл в себя через минуту.
-Люся, подожди, это не то, что ты думаешь!
Он пошёл за ней. Запах алкоголя тянулся за ним шлейфом.
Но она уже не слушала. Она складывала в чемодан свои простые, без блёсток, вещи. Её мир умещался в одну сумку и чемодан.
-Да как ты можешь так?! Я просто проводил её, она пьяная! – голос Серёжи стал срываться, в нём появились нотки паники и злости – злости на себя, на ситуацию, на эту невыносимую ясность в глазах жены.
Тамара стояла в дверях, притихшая, но в её янтарных глазах Люся прочла не раскаяние, а торжество. Глубокое, животное торжество самки, которая вернула себе то, что считала своим.
-Я уезжаю к маме, – сказала Люся, щёлкая замками чемодана.
-А как же Сеня?
Эти слова стали последней каплей.
-Он ваш сын, а не мой.
Она прошла мимо них – мимо застывшего Серёжи с блёстками на лице, мимо притихшей Тамары. Вышла в холодную зимнюю ночь. И только тогда позвонила маме.
-Мамочка, можно я приеду?
-Господи, что случилось? – испугалась мама. – Конечно, приезжай!
Два месяца она жила у мамы в тихой, панельной двушке на окраине. Устроилась на работу. Иногда по ночам Люся просыпалась от собственного стука сердца, думая, что слышит скрип двери. Но это было лишь эхо прошлого. На звонки Сергея Люся ни разу не ответила. Его сообщения – сначала растерянные, потом гневные, потом умоляющие – она читала и удаляла. Люся скучала по Сене, но не могла себе позволить встречаться с ним. Не сейчас, когда так больно и так страшно.
Сергей приехал вечером в пятницу, когда она возвращалась с работы. Мотор заглушён, под стеклом намерзал иней. Рядом, на пассажирском сиденье, сидел Сеня. Люся увидела их из окна, и внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.
Серёжа вышел из машины. Он выглядел постаревшим на десять лет. Под глазами – синева, в самих глазах – пустое, выжженное поле.
-Люсь, – голос у него был хриплый, севший. – Поговорить можно?
-Говори.
Она скрестила руки на груди, не для тепла, а для защиты.
-Она уехала, – он произнёс это просто, как констатацию самого примитивного, позорного факта. – Собрала вещи и уехала. Сказала, что встретила человека, который ценит её свободу. Что я слишком давящий. Что слишком серьёзно всё воспринял.
Он говорил, смотря куда-то мимо Люси, в серое небо. Рассказывал, как Тамара, пожив неделю в опустевшей без Люси квартире, затосковала. Как начала искать новую «историю», пропадая в барах. Как вчера просто оставила ключи на столе и отправила смс.
-Я был для неё скорой помощью, Люся. Пристанищем, пока не нашлось чего-то новенького и интересного. Я это знал. Я всё это знал с самого начала, но…
Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая беспомощность, что Люсино сердце кольнуло.
-Но я не мог отказать. Не мог её бросить. Как будто был должен.
-А мне ты ничего не должен?
-Я знаю! Я разрушил всё. Я предал тебя. Прости. Ради бога, прости. Вернись. Мы всё исправим. Сеня… Смотри, как он скучает.
Он кивнул в сторону машины. Сеня, увидев, что Люся смотрит на него, заулыбался и замахал машинкой. Её мальчик. Её солнышко. Сердце Люси разрывалось на части. Жалость накатывала мощной, тёплой волной, грозя растопить весь лёд. Ей захотелось обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Что они справятся.
Но потом она вспомнила. Вспомнила блёстки на щеке Сергея. Свой чемодан в темноте. Слова «ненадолго», которые оказались ложью. И главное – она поняла самую суть.
Он просил прощения не потому, что осознал ценность их с Люсей жизни. А потому что его жизнь снова оказалась пустой. Тамара его бросила – и он, как раненый зверь, потянулся к тому единственному безопасному, тихому месту, которое знал, – к ней, Люсе. К её уюту, её порядку, её верности. Он хотел вернуться не к любви, а к спасению от одиночества. И в этом не было злого умысла – была лишь страшная, унизительная правда о нём самом.
«Такая Тамара, такой и сам Сергей», – промелькнуло в голове. Он был заложником её ветрености, потому что сам позволил этому случиться. Его любовь была болезненной привязанностью, долгом, привычкой – чем угодно, но не тем свободным и зрелым выбором, на котором стоит семья.
-Нет, Серёжа, – сказала Люся, и её голос в холодном воздухе прозвучал удивительно спокойно. – Я не вернусь.
Он поднял на неё взгляд, полный немого ужаса.
-Но я люблю тебя! – вырвалось у него.
-Нет, – покачала головой Люся. – Ты любишь ту версию себя, которую ты видел рядом со мной – порядочного, семейного. Но когда пришлось выбирать, ты выбрал другого себя. Того, который нужен Тамаре. И этот второй ты – он тоже часть тебя. И я не могу жить, вечно ожидая, когда он снова проснётся.
Люся повернулась и пошла к подъезду. Она не оглядывалась. Знала, что стоит ей обернуться – и увидит его горестное лицо, и дрогнет. А дрогнуть сейчас – значит обречь себя на повторение. На вечное ожидание следующей Тамары, следующего «ненадолго», следующего предательства. Она чувствовала бесконечную, пронизывающую усталость и странное, осторожное чувство свободы. Как будто тяжёлый, невидимый груз, который она таскала все эти месяцы, наконец растворился в холодном февральском воздухе. Освободив место не для нового счастья – оно придёт потом, – а просто для тишины. Для жизни без тревожного ожидания.
