Катя терпеть не могла Стаса. Все семь лет, что была замужем за его лучшим другом Максимом.
Ее раздражал громкий смех Стаса, его дурацкая кожаная куртка, а привычка хлопать Макса по плечу и орать: «Старина, дай угадаю, жена опять на взводе!», вообще приводила Катю в бешенство.
Максим лишь отмахивался: «Да он чудак, зато сердце – золотое». И тогда Катя злилась на мужа: считая, что золотое сердце – не повод портить ей вечер.
Когда Максим погиб – поскользнулся, упал, Стас в своей нелепой кожанке стоял на похоронах поодаль – тихо и нелепо. Стоял и смотрел куда-то поверх голов, будто видел что-то, чего не видели другие.
Катя тогда подумала: «Вот и все. Теперь отстанет, и слава богу».
Но он не отстал. Пришел через неделю. Постучал в дверь ее тихой, осиротевшей квартиры.
– Кать, – смущенно предложил он, – давай хоть картошки почищу или… что там?
– Не надо, – ответила она сквозь приоткрытую дверь ровным пустым голосом.
– Надо, – упрямо сказал он и просочился в прихожую как сквозняк.
Так и началось.
Стас чинил все, что ломалось. Кате иногда казалось, что вещи ломаются специально, чтобы дать ему повод прийти.
Он привозил продукты тяжеленными пакетами, будто закупал их впрок для осады.
Возил ее сына Тимофея в парк, откуда тот возвращался румяным и болтливым, а это было больно: с Максимом Тим всегда был тихим и серьезным.
Боль стала постоянной спутницей Кати. Острая – когда она находила старый носок Макса. Тупая, ноющая – когда она вечером заваривала чай на двоих. И странная, щемящая – когда видела, как этот отвратительный Стас, пытаясь накрыть на стол, ставил тарелки не на те места.
Он был живым напоминанием о Максе, его кривым зеркалом. Катя страдала от его присутствия, но вскоре поняла, что боится его ухода. Ведь тогда останется только пустота…
Подруги нашептывали: «Кать, он же давно в тебя влюблен! Лови момент!» Мама говорила: «Хороший мужик, смотри, не спугни». А Катя злилась. Ей казалось, что Стас крадет ее горе, подменяет его своей навязчивой заботой.
Однажды, когда он притащил очередной мешок с картошкой («по акции!»), она не выдержала:
– Стас, хватит! Мы справляемся. Я понимаю, что все это… что ты за мной ухаживаешь…
Но я не готова. И не буду. Ты – друг Макса. Вот и оставайся им.
Она ждала обиды, оправданий. Но Стас лишь покраснел, как провинившийся школьник и потупил взгляд:
– Понял. Извини.
И ушел. Его отсутствие оказалось громче его присутствия.
Тим спрашивал: «А где дядя Стас? Почему не приезжает?» И Катя, обнимая сына, думала: «Потому что у меня нет мозгов. Прогнала единственного человека, который приходил не за тем, чтобы что-то взять, а за тем, чтобы что-то отдать».
Стас вернулся через две недели. Позвонил в дверь поздно вечером. От него пахло осенним дождем и… водкой. Глаза были мутными, но настойчивыми:
– Можно? Я на минуту. Скажу и уйду.
Она впустила.
Стас сел на табурет в прихожей, не снимая мокрой куртки.
– Я не должен, – начал он хриплым от волнения голосом, – но я больше не могу носить это в себе. Ты права. Я вел себя как последний идиот. Но я… я дал ему слово.
Катя замерла, прислонившись к стене.
– Какое еще слово? – выдохнула она.
Стас поднял на нее взгляд, полный такой муки, что ей стало физически больно.
– Он знал, Катя. Не наверняка, но… догадывался. У него в голове была бомба, понимаешь? Аневризма. Врачи сказали, что может лопнуть в любой момент. Дали год, максимум два. Макс не сказал тебе, не хотел пугать. Но мне… мне сказал. За месяц до своего падения.
Мир Кати, и так уже покосившийся, рухнул окончательно. Она медленно сползла по стене, села на пол в прихожей. Сердце колотилось где-то в горле.
– Что… что он сказал? – прошептала она.
– Он сказал: «Стас, ты единственный, кому я верю на все сто. Если что… присмотри за моими. Тим маленький, Катя… она снаружи крепкая, а внутри… сломаться может. Не дай ей сломаться, Стас!» А я ему: «Да брось, Макс, ты сто лет жить будешь!» А он… – голос Стаса надломился, – он так посмотрел на меня, знаешь, спокойным таким взглядом и говорит: «Постарайся, чтобы Катя влюбилась в тебя. Она не должна быть одна. А ты… всегда к ней хорошо относился. Это… будет правильно…»
Стас замолчал.
– Это все? – едва дыша, спросила Катя.
– Он еще сказал, – продолжил Стас, стирая ладонью что-то с лица, – что ты меня возненавидишь сначала. Потому что я буду напоминать тебе о нем. Но ты, говорит, продержись. Дай ей время… Она привыкнет. А там… как Бог даст.
Он тяжело поднялся.
– Вот и все. Я пытался… Как умел. Думал, авось… А ты… ты так посмотрела на меня… И я все понял. Не получится у нас. Я всегда буду для тебя только «Стас, друг моего мужа». Так что подвел я Макса. Не сдержал обещания. Прости.
Он потянулся к дверной ручке.
В этот момент Катя, наконец, приняла чудовищную, невыносимую правду. Приняла ту страшную любовь Макса, который думал о них даже перед лицом возможной смерти. Приняла глупое, упрямое, святое рыцарство Стаса, который два года нес свой крест, даже не надеясь на благодарность.
– Стас, – тихо позвала она.
Он обернулся. В его глазах не было надежды. Только усталость.
– Ты починил кран, который Максим… он два года собирался это сделать.
– Ну.
– Ты отвез Тимку на дачу в тот день, когда я плакала в ванной от бессилия.
– Так…
– Ты вспомнил день рождения моей мамы, когда даже я о нем забыла.
Он молча кивнул.
– И все это только потому, что он попросил?
Стас вздохнул:
– Сначала так и было. А потом… Потом я это делал, потому что так было нужно. Потому что я уже не мог иначе.
Катя поднялась с пола. Подошла к нему. Посмотрела на знакомую нелепую куртку. На усталое немолодое лицо. И впервые за два года не увидела тень Макса. Увидела Стаса. Человека, который был другом ее мужа, а теперь взял на себя долг любить его семью.
– Оставайся, – сказала она совершенно уверенно, – выпей чаю. Ты продрог весь…
Он смотрел на нее, не веря тому, что слышит.
– Как друг, – добавила Катя, и в ее словах впервые прозвучал не лед, а что-то теплое, живое. – Как лучший друг Макса. Пока… пока не надоест.
Стас ухмыльнулся. Той старой ухмылкой, от которой раньше сводило скулы.
– Чаю? – переспросил он. – А пивка случайно нет?
Катя рассмеялась. Впервые за долгое время. И поняла, вернее – почувствовала: она больше не будет отталкивать руку, которая, сама дрожа от усталости, стремится ей помочь. Даже если эта рука в нелепой кожаной перчатке.
