Платье цвета «шампань» жгло руки, как украденное. Людмила Петровна смотрела на ценник — двенадцать тысяч! — и чувствовала, как внутри закипает глухое, привычное раздражение. Не из-за денег. А из-за того, для кого она это платье покупала.
— Ты посмотри на него, Галь, — жаловалась она соседке полчаса спустя, вертясь перед трюмо. — Я ему: «Валера, двенадцать тысяч, с ума сойти!». А он: «Угу». И снова в кроссворд уткнулся. Полвека, Галя! Пятьдесят лет я живу с радиоприёмником, у которого работает только одна волна — «Тишина FM».
Галина, женщина монументальная и познавшая жизнь с трёх разных сторон (по числу мужей), только вздохнула:
— Люсь, не гневи бога. Не пьёт? Не пьёт. Зарплату, пенсию — всё в дом. Вон, плитку в ванной кто клал? Валера. А мой Витька только языком чешет, а смеситель третий год изолентой примотан.
— Да лучше бы он чесал! — Людмила резко одёрнула подол, едва не порвав тонкую ткань. — Я же женщина! Мне, может, ушами любить надо, а не глазами на плитку смотреть! А у нас весь лексикон: «Суп на столе», «Машину переобул», «Спи». Я иногда думаю: если я помру, он на похоронах тоже просто кивнет?
Валерий Иванович, объект этой тирады, в этот момент был в своем царстве — в гараже. Он перебирал зимнюю резину. Гладил шипованный протектор с той нежностью, которую жена мечтала получить хотя бы на Восьмое марта. Но резина была понятной. Она не требовала слов, не закатывала истерик и не спрашивала: «Ты меня любишь?». Она требовала только смазки и правильного хранения. А чего требовала Людмила, Валерий, казалось, перестал понимать еще при Брежневе.
***
Подготовка к Золотой свадьбе вымотала всех. Дети — Игорёк и Танюша — решили «гулять так гулять». Сняли зал в «Жемчужине», наняли ведущего (шустрого парня с модной бородкой), утвердили меню.
— Пятьсот за мясную нарезку? — Людмила хваталась за сердце, глядя в смету. — Они там колбасу лазером нарезают?
— Мам, успокойся, я оплачу, — Игорь, солидный мужчина в дорогом костюме, морщился. Он работал в банке и перенял от отца главное качество — умение молча закрывать финансовые дыры.
Валерий в подготовке участвовал в своем стиле.
— Костюм новый брать будем? — спрашивала Людмила.
Кивок.
— Родню зовем?
Пожимание плечами.
— Тебе вообще плевать? Пятьдесят лет коту под хвост?
Взгляд. Тяжёлый, спокойный, как у вола, которого ведут на пашню. Он просто достал из старой книги заначку — пятьдесят тысяч, которые полгода откладывал на новый лодочный мотор. Положил на стол.
— На туфли, — буркнул он.
— У меня есть туфли! — крикнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы.
— Купи удобные. В тех ноги отекут, — донеслось уже из коридора.
Она купила. Итальянские, мягкие, безумно дорогие. И когда смотрела на себя в зеркало, мстительно думала: «Ну и пусть. Очередной откуп. Как всегда».
***
В банкетном зале было душно от аромата лилий и тяжелых духов.
— Горько! — кричала родня.
— Ой, Людочка, ты как девочка!
— Валерка-то сдал, но держится орлом!
Людмила улыбалась так, что сводило скулы. В сумочке лежала стопка подарочных конвертов — по прикидкам, тысяч двести. Это успокаивало. Они давно хотели поменять остекление на балконе, старые рамы совсем сгнили. Материальная сторона праздника была понятной и приятной.
Валерий сидел во главе стола прямой, как лом. В новом тёмно-синем костюме он выглядел чужеродно, словно манекен из витрины, которого случайно усадили за стол.
— А теперь, — ведущий сделал театральную паузу, приглушив музыку, — слово предоставляется главе семьи! Валерий Иванович, ваш выход! Откройте нам секрет вашего семейного долголетия!
Зал затих. Людмила сжала вилку. Она знала этот сценарий. Сейчас он встанет, покраснеет, выдавит: «Ну, это… спасибо. Люде спасибо. Детям. Ну, будем». И сядет. И ей снова станет стыдно перед тёткой Мариной, у которой муж тосты говорит стихами.
Валерий встал. Поправил галстук, который явно его душил. Обвел взглядом притихших гостей.
Он молчал. Минуту. Две. Пауза затягивалась, становясь неловкой. Ведущий дернулся с микрофоном, чтобы спасти деда, но Валерий поднял тяжелую руку.
— Я говорить не мастер, — голос у него был скрипучий, будто заржавел. — Люда знает. Я всю жизнь молчал. Она обижалась. А я…
Он посмотрел на жену. Впервые за вечер — прямо в глаза. Не сквозь неё, не на салат, а на неё.
— Я каждое утро просыпался, поворачивал голову и видел её затылок. Волосы у неё во сне путаются, смешные такие. И я думал: «Господи, какое счастье, что она здесь. Живая. Дышит». Просто не знал, как сказать, чтоб не глупо вышло. Слова — они же лёгкие, как пух, дунул и нет их. А я человек тяжёлый. Вот и всё. Спасибо, Люда, что терпела меня. Что ты есть.
Он сел.
В зале повисла такая тишина, что стало слышно гудение холодильника за барной стойкой. Потом всхлипнула тётка Марина. И зал взорвался аплодисментами.
Людмила сидела, не шевелясь. У неё внутри рухнула стена. Та самая стена из обид, претензий и списков его недостатков, которую она строила по кирпичику полвека.
«Каждое утро… Какое счастье, что она здесь…»
А потом её накрыло.
Она выскочила в дамскую комнату, закрылась в кабинке и прижалась лбом к холодному кафелю.
Память, безжалостная и четкая, швырнула её на двадцать лет назад.
Ноябрь 2005-го. Грязь, слякоть, серость. Ей чуть за сорок пять, «баба ягодка», а дома — вечно хмурый Валера и хроническое безденежье. Игорь поступал в институт, нужны были деньги на «платное», а зарплату на заводе задерживали третий месяц.
И тогда появился Аркадий. Начальник отдела сбыта. Весёлый, в кожаной куртке, пахнущий дорогим табаком и свободой. Он сыпал комплиментами, как из пулемета.
— Людочка, вы королева! Вам не в пуховике ходить, а в соболях! Глаза у вас — омуты!
Она поплыла. Ей до боли, до судорог не хватало этих слов. Они встречались три месяца. В его машине, в дешёвых кафе на окраине. Он говорил о любви, о том, что они уедут на юг, откроют бизнес.
Людмила летала. Дома она смотрела на Валеру с презрением. Сидит, жует, молчит. Пень пнём. А там — жизнь! Там — эмоции!
Катастрофа грянула перед Новым годом. Игорю нужно было срочно внести оплату за первый семестр — двадцать пять тысяч. Огромные деньги по тем временам. Аркадий, услышав о проблеме, мгновенно потух.
— Люсь, ну ты же понимаешь, у меня всё в обороте… Я бы с радостью, но сейчас никак. Ты уж сама.
Она пришла домой, села на табуретку в кухне и заплакала. От бессилия, от стыда, от того, что «великая любовь» оказалась дешёвкой при первом же столкновении с реальностью.
Валера вошёл, увидел слёзы.
— Что? — спросил коротко.
— Платить нечем, — выдавила она. — Отчислят Игоря.
Он ничего не сказал. Ушёл в спальню. Через час вернулся, молча положил перед ней пачку денег. Мятые, разномастные купюры, стянутые резинкой.
— Плати.
— Откуда? — ахнула она, зная, что заначки у них нет.
— Гараж продал. Соседу.
— Гараж?! Ты же его пять лет строил! Ты же там…
— Игорю нужнее.
Он продал свою мужскую мечту. Свой единственный угол. Молча. Без упрёков. Без позы «я же говорил».
А она… Она взяла эти деньги. Заплатила за институт. А с Аркадием порвала через неделю, когда тот позвонил и предложил встретиться «для души».
Людмила стояла в туалете ресторана и смотрела на свое отражение. Платье за двенадцать тысяч. Итальянские туфли. Золотые серёжки, которые Валера подарил на тридцатилетие (тогда он всё лето «шабашил» на стройке в свой отпуск).
Она все эти годы считала себя жертвой. «Живу с сухарём». «Терплю ради детей».
А на самом деле?
Она мысленно изменяла ему, сравнивала, жалела себя. А он просыпался и думал: «Как хорошо, что она рядом».
Где сейчас тот говорливый Аркадий? Спился и умер, оставив жене долги.
А у неё — дом полная чаша. Дача достроена (Валера сам). Машина новая, кредит он платит исправно. Дети — люди.
Так кто любил по-настоящему? Она, требовавшая красивых слов, или он, державший на своих плечах всё небо их семьи?
***
Домой ехали на такси. Валера, разморенный коньяком, дремал, тяжело привалившись к её плечу.
Дома выгрузили цветы. Конверты сложили в коробку из-под обуви.
— Надо бы пересчитать, — по инерции сказала Людмила.
— Утром, — махнул рукой Валера. — Устал. Спина ноет.
Они сидели на кухне. Знакомый свист чайника. Обычный вечер.
Людмила смотрела на мужа. Морщины, седые виски, руки — большие, с въевшейся в кожу технической грязью, которую не брало ни одно импортное мыло. Руки, которые построили этот дом.
— Валер, — тихо позвала она.
— А?
— Чай будешь с бергамотом или чёрный?
— Чёрный. И бутерброд с колбасой, если осталась. В ресторане одна трава была, есть хочется.
Она встала, отрезала ему кусок «Докторской» — толстый, неправильный, как он любит. Поставила чашку.
— Ешь.
Он жевал, глядя в телевизор. Потом повернулся к ней, крошки на губе.
— Нормально всё прошло? Не опозорил я тебя?
У Людмилы перехватило горло.
— Нормально, Валер. Ты… ты очень хорошо сказал.
— Ну и ладно.
Он снова отвернулся к экрану.
Людмила подошла сзади, положила руки ему на плечи, прижалась щекой к колючему пиджаку.
— Ты чего? — удивился он, не оборачиваясь, но замер.
— Ничего. Просто. Балкон будем стеклить в следующем месяце. Я мастера нашла, хороший.
— Угу, — кивнул он. — Посмотрим.
Она стояла и слушала, как он жует бутерброд. И в этом звуке, в бормотании телевизора, в надежности его спины было больше любви, чем во всех женских романах мира.
Тишина перестала быть пустой. Она стала фундаментом. Бетонным, вечным.
А слова… Слова она теперь и сама скажет. За двоих.
— Валер, а давай на даче теплицу новую поставим? Из поликарбоната.
— Дорого, — привычно буркнул он.
— А мы с подарочных. И ещё останется.
— Ну… если с подарочных. Давай.
Людмила улыбнулась отражению в тёмном окне. Жизнь продолжалась. Простая, понятная. И в ней было место и новой теплице, и старым тайнам, и молчаливой любви, которая, как оказалось, говорит громче всех.
***
На следующий день позвонила Галя.
— Ну что, как? Напился твой?
— Нет, — спокойно ответила Людмила. — Посидели душевно. Денег подарили прилично, будем балкон делать.
— А тост? Сказал что-нибудь? Или опять промяукал?
Людмила помолчала секунду. Вспомнила его глаза. Вспомнила проданный гараж. И то, как она чуть не променяла это золото на стекляшки.
— Сказал, Галя. Сказал, что любит. И что я у него самая лучшая.
— Да ты что! — ахнула трубка. — Вот это да! А ты на него наговаривала. Видишь, какой мужик!
— Вижу, Галя. Теперь вижу.
Она положила трубку. Валера возился с розеткой в коридоре. Молча. Сосредоточенно.
— Отвёртку подай, крестовую, — не оборачиваясь, попросил он.
Она подала.
Их золотая жизнь текла дальше. Без лишних слов.
