— Мам, открой дверь! Мам, ну пожалуйста!
Антон колотил в дверь уже минут пятнадцать. Соседка напротив выглянула в глазок — он чувствовал её взгляд затылком. Отлично, теперь весь подъезд будет обсуждать семейный скандал.
— Мам, я понимаю, что ты злишься, но давай поговорим! — он прислонился лбом к холодной двери. — Мне нужны документы на квартиру. Просто дай их, и я уйду.
Тишина. Мать была дома — он слышал, как телевизор работает. Просто не открывала.
Три недели назад всё было иначе. Три недели назад он заходил сюда со своими ключами, которые мать забрала после того разговора.
«Продать квартиру? Ты хочешь продать мою квартиру?» — её голос тогда звучал странно ровно, без истерики, почти спокойно. Вот это и напугало.
Антон попытался объяснить. У него с Ириной появился шанс — инвестировать в стартап друга. Перспективное дело, через год‑два они утроят вложения. А квартира всё равно пустует, мать подолгу живёт на даче, зачем она нужна? Продадут, вложат деньги, потом купят две квартиры вместо одной.
— Это моя квартира, — сказала мать. — Я её получила после развода с твоим папой.
— Ну да, формально твоя, — согласился Антон. — Но ты же мне её всё равно оставишь. Рано или поздно. Так какая разница?
Мать посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, взяла его ключи с полки в прихожей и протянула ладонь.
— Отдай свои.
— Ты чего?
— Ключи отдай. От моей квартиры.
Он попытался отшутиться, но её лицо оставалось каменным. Пришлось отдать. Тогда он не придал значения — подумаешь, обиделась. Отойдёт.
Не отошла.
Первую неделю он звонил — она не брала трубку. Писал сообщения — читала, но не отвечала. Приезжал — не открывала дверь. Антон начал нервничать. Не из‑за квартиры даже, а из‑за денег, которые он уже наобещал компаньону.
— Слушай, может, она завещание переписала? — забеспокоилась Ирина. — Вдруг она квартиру кому‑то отпишет? Благотворительному фонду там или ещё кому?
Эта мысль не давала покоя. Антон попытался связаться с матерью через её подругу Людмилу.
— Антоша, я не могу вмешиваться, — вздохнула Людмила. — Знаешь, она мне рассказала про ваш разговор. Ты правда так сказал? Про «рано или поздно»?
— Ну, я же не со зла! — оправдывался он. — Просто по факту.
— Понимаешь, милый, для женщины, которая тебя одного вырастила, это звучит примерно как «я жду, когда ты сдохнешь».
— Людмила Павловна, ну вы‑то понимаете, что я так не думал!
— Я‑то понимаю. А вот Зина — нет.
Сейчас, стоя под дверью, Антон в сотый раз прокручивал тот разговор. Неужели он правда так грубо выразился? Ну да, может, не слишком деликатно, но ведь суть‑то понятна! Они же семья, какие обиды?
Дверь внезапно открылась. Мать стояла на пороге в домашнем халате, сухая, невысокая, с короткой стрижкой. Антон даже растерялся — не ожидал.
— Зайди, — сказала она.
Он вошёл, с опаской оглядываясь. Квартира выглядела иначе. Или просто он давно здесь не был.
— Садись.
Антон сел на диван. Мать устроилась напротив, в кресле, сложив руки на коленях.
— Ты хотел документы на квартиру?
— Мам, давай я сначала объясню…
— Не надо ничего объяснять, — остановила она его. — Я всё поняла ещё тогда. Ты считаешь, что имеешь право распоряжаться моим имуществом.
— Нет! То есть да, но не так! — он запутался. — Просто я думал, мы же родня, можем же договориться?
— Родня, — повторила мать. — Интересное слово. Знаешь, я двадцать лет работала на двух работах, чтобы выплатить кредиты. Твой папа после развода исправно платил алименты — восемь тысяч в месяц. Этого хватало тебе на карманные расходы. Всё остальное — еда, одежда, школа, институт — это я. Одна.
— Мам, я знаю, и я благодарен…
— Ты не знаешь, — перебила она. — Потому что я никогда не жаловалась. Не ныла, не вешала на тебя чувство вины. Я просто делала, что должна. Растила сына. Давала образование. Помогала вставать на ноги.
Антон молчал. В горле появился неприятный комок.
— Когда ты женился, я отдала вам свои накопления на ремонт в вашей квартире. Помнишь?
— Помню, — тихо сказал он.
— Когда у Ирины была операция, я взяла кредит, чтобы оплатить клинику. Ты обещал вернуть через полгода.
— Я верну! Просто сейчас…
— Прошло два года, Антон. Я до сих пор плачу.
Он сжал кулаки, глядя в пол. Всё это было правдой, и от этого становилось ещё гаже.
— И вот теперь ты приходишь и говоришь, что моя квартира «всё равно пустует». Что я её тебе «рано или поздно оставлю». Знаешь, что я услышала?
Антон поднял голову.
— Я услышала: «Ты мне не нужна. Нужна твоя квартира. И лучше пораньше».
— Нет! — он вскочил. — Мам, это не так!
— Тогда как?
— Я просто… мы хотели заработать. Для семьи. Для будущих внуков!
— У меня уже есть внучка, — спокойно сказала мать. — Твоя Ирина беременна четыре месяца. Людмила видела её в женской консультации. Мне ты не сообщил.
Антон похолодел.
— Откуда…
— Неважно откуда. Важно, что ты решил — я не заслуживаю даже знать об этом.
Повисла тягучая тишина. Антон стоял посреди комнаты, чувствуя себя десятилетним мальчишкой, которого поймали на вранье.
— Я не хотел, чтобы ты… — начал он и осёкся.
— Лезла? Мешала? Навязывалась?
Каждое слово било точно в цель.
— Понимаешь, сынок, я всю жизнь старалась не быть назойливой. Не звонила каждый день, не требовала отчётов, не устраивала сцен. Я думала, что даю тебе свободу, уважаю твоё пространство. А оказалось, что ты воспринял это как безразличие. Или как слабость.
— Мам…
— Дай договорю. Когда ты сказал про квартиру, я поняла: ты не видишь во мне человека. Ты видишь источник ресурсов. Квартиры, денег, помощи. И это моя вина — я сама приучила тебя так думать.
— Это не правда!
— Правда. Потому что я никогда не говорила «нет». А теперь говорю. Квартира останется моей. Документы я тебе не дам. Завещание я уже переписала.
— На кого? — вырвалось у него.
Мать усмехнулась — впервые за весь разговор на её лице появилась эмоция.
— Вот видишь? Первый вопрос — на кого. Не «почему», не «как мы будем дальше жить». А «на кого».
Антон сглотнул.
— На благотворительный фонд помощи одиноким пенсионерам. Пусть кому‑то пригодится.
— Ты не можешь!
— Могу. Это моё имущество, и я имею полное право им распоряжаться.
Он опустился обратно на диван, пытаясь собрать мысли.
— Хорошо. Хорошо, я понял. Я был неправ. Прости меня, пожалуйста. Я исправлюсь.
— Антон, мне не нужны твои обещания. Мне нужно, чтобы ты понял: я не обязана тебе ничего. Ни квартиры, ни денег, ни помощи. Я сделала для тебя всё, что должна была сделать мать. Вырастила, выучила, поставила на ноги. Дальше — твоя жизнь.
— То есть ты от меня отказываешься?
— Нет. Я устанавливаю границы. Хочешь общаться — пожалуйста, я всегда рада. Хочешь приходить в гости — приходи. Но без требований, без манипуляций и без ожиданий, что я должна отдавать тебе своё последнее.
— А как же внучка? — он попытался надавить на больное. — Ты же хочешь её видеть?
Мать встала.
— Конечно, хочу. Но не ценой собственного достоинства. Если вы решите, что я достойна быть бабушкой — буду счастлива. Если нет — переживу. Я научилась жить одна.
Антон сидел, глядя на неё снизу вверх. Он впервые увидел её такой — спокойной, твёрдой, решительной. Не мягкой мамой, готовой простить всё, а самостоятельным человеком, знающим себе цену.
— Иди, Антон. Подумай над тем, что я сказала.
Он поднялся, медленно направился к двери. На пороге обернулся.
— А если я… если я правда изменюсь?
— Тогда поговорим. Но не раньше, чем ты вернёшь кредит, который я брала на операцию Ирине. Это будет первым шагом.
Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно. Антон стоял в подъезде, переваривая услышанное.
У него не было денег вернуть кредит. Ирина на четвёртом месяце беременности, скоро декрет. Ипотеку по кредиту едва набегает погашать. Он рассчитывал на мать. Как всегда.
Антон достал телефон и посмотрел на экран. Ни одного непрочитанного сообщения от матери. Раньше она писала каждый день — спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Теперь — тишина.
Тихая стена, которую он сам и построил.
Он набрал сообщение: «Мам, прости. Я понял». Отправил. Прочитано. Ответа не было.
Антон вышел на улицу. Шёл лёгкий дождь. Он поднял воротник куртки и медленно пошёл к остановке, впервые за долгое время чувствуя себя по‑настоящему одиноким.
