Ключи я заметила не сразу.
Утром, в метро, полезла за проездным – и пальцы наткнулись на что-то холодное. Два ключа на кожаном брелоке. Адрес выбит мелкими буквами: Южноградский проспект, дом 48, квартира 17.
Не мои.
Я точно знала – не мои. У меня один ключ от съёмной однушки, и он на брелоке с пластиковой совой. А эти – чужие. Старые, с потемневшей латунью. Кожаный брелок потёртый, мягкий от времени.
Откуда?
Перебрала в голове вчерашний день. Работа, магазин, дом. Ни с кем не встречалась. Сумку не открывала при посторонних. Вчера вечером ключей точно не было – я вытряхивала всё, искала зарядку для телефона.
Значит, сегодня утром. В метро было тесно, толкались. Кто-то мог сунуть руку в сумку. Но зачем класть ключи? Обычно вытаскивают.
Я вертела их в руках всю дорогу до работы. Адрес не говорил мне ничего. Южноградский проспект – другой конец города. Я там никогда не бывала.
***
На работе не могла сосредоточиться.
Цифры в таблицах расплывались. Я снова и снова доставала ключи из кармана, смотрела на адрес. Кожаный брелок пах чем-то странным – корицей и старыми книгами. Запах казался знакомым, но я не могла вспомнить откуда.
К обеду не выдержала.
– Таня, – позвала начальницу. – Мне нужно уйти. Семейные обстоятельства.
Она кивнула, не отрываясь от монитора. Я собрала сумку и вышла.
В метро набрала адрес в навигаторе. Сорок минут на кольцевой, потом пешком. Я не знала, что найду там. Может, ничего. Может, просто чужую дверь, за которой живут незнакомые люди. Тогда оставлю ключи в почтовом ящике и уйду.
Но что-то не давало покоя.
Я искала свою мать двадцать два года. С тех пор как приёмные родители рассказали правду – мне было шестнадцать, они решили, что уже пора. Я помню тот день. Мама плакала, папа смотрел в сторону. Они боялись, что я обижусь, уйду. Я не ушла. Они вырастили меня, любили, заботились. Но где-то была ещё одна женщина. Та, что родила и отказалась.
Я искала её в архивах. Посылала запросы. Нанимала людей, которые обещали найти. Ничего. Роддом закрылся в девяностых, документы потерялись. Моя биологическая мать растворилась, будто её никогда не было.
А теперь – ключи. Чужие ключи в моей сумке. Адрес, который я никогда не слышала.
Может быть, это ничего не значит.
Но пальцы сами сжимали холодную латунь.
***
Дом оказался старым, довоенной постройки. Высокие потолки, широкие окна. Подъезд с гулким эхом и лестницей, покрытой стёртым мрамором.
Квартира 17 – третий этаж.
Я поднималась медленно. Сердце стучало где-то в горле. На площадке между вторым и третьим этажом остановилась, перевела дыхание. Это глупо. Я веду себя глупо. Надо просто позвонить в дверь, отдать ключи и уйти.
Но что, если никто не откроет?
Дверь семнадцатой квартиры была обычной – деревянной, выкрашенной коричневой краской. Звонок справа, старый, с круглой кнопкой. Я нажала. Тишина. Подождала. Нажала ещё раз.
Никого.
Постояла, прислушиваясь. За дверью ни звука. Ни шагов, ни телевизора, ни радио. Пустая квартира.
Рука сама потянулась к ключам.
Это неправильно. Нельзя входить в чужое жильё. Но ключи были у меня. Кто-то их мне положил. Зачем-то.
Первый ключ подошёл к верхнему замку. Щёлкнул, провернулся. Второй – к нижнему. Дверь открылась бесшумно, будто её недавно смазывали.
Я шагнула внутрь.
Пахло корицей и старыми книгами.
Тот самый запах. С брелока. Я замерла в прихожей, втягивая воздух. Откуда я его знаю? Почему он кажется таким родным?
Квартира была чистой. Ни пыли, ни беспорядка. Небольшая прихожая, коридор, ведущий вглубь. Вешалка с одиноким плащом. Полка для обуви – пустая. На стене зеркало в деревянной раме.
Я посмотрела на своё отражение. Лицо бледное, глаза испуганные. Тридцать восемь лет, а выгляжу как девчонка, которая забралась туда, куда не следовало.
– Эй? – позвала я негромко. – Есть кто?
Тишина.
Я прошла дальше. Комната направо – гостиная. Диван с вышитыми подушками, книжный шкаф до потолка, письменный стол у окна. На столе – лампа с зелёным абажуром и стопка бумаг.
И записка.
Белый листок, придавленный ключами. Точно такими же, как у меня.
Я подошла ближе. Взяла листок. Почерк ровный, аккуратный, немного старомодный.
«Если ты нашла ключи – значит, я ушла. Квартира – твоя. Всё оформлено через нотариуса, документы в верхнем ящике стола. Ключи передаст мой адвокат. Я попросила – незаметно. Не смогла подойти сама. Не смогла даже позвонить. За тридцать восемь лет – не смогла.
Я – твоя мать. Та, что отказалась в роддоме.
Мне был двадцать один. Одна. Без денег. Без семьи. Я думала, тебе будет лучше. С другими людьми. С настоящей семьёй. Я была неправа.
В комнате слева – посмотри стену.
Прости меня.
Зоя».
Записка выпала из рук.
Я стояла, не двигаясь. Не могла вдохнуть. Тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет я искала её. А она – здесь. Была здесь. В сорока минутах на метро.
Мать.
Моя мать.
***
Комната слева.
Я шла к ней медленно, будто ноги налились свинцом. Дверь приоткрыта. За ней – полумрак, шторы задёрнуты. Я нащупала выключатель, щёлкнула.
И замерла.
Вся стена – фотографии.
Сотни фотографий. От пола до потолка. Наклеены плотно, одна к одной.
Я.
С детства до сейчас.
Я – на руках у приёмной мамы. Совсем маленькая, несколько месяцев. Розовый чепчик, сжатые кулачки.
Я – в первом классе. Белый фартук, банты, испуганная улыбка. Эту фотографию я помню – папа снимал у школы.
Я – подросток. Неуклюжая, в очках, с косичками. Кто-то сфотографировал на улице, я не смотрю в камеру.
Я – на выпускном. Бежевое платье, мамины серьги. Стою на крыльце школы, щурюсь от солнца.
Я помню тот день. Была в светлом платье. После линейки мы фотографировались всем классом. Но этот снимок – не из альбома. Он сделан издалека. Из-за ограды.
Кто-то стоял там. И снимал меня.
Дальше – институт. Работа. Фотографии из соцсетей, которые я выкладывала и забывала. Я на корпоративе. Я на дне рождения подруги. Я в парке, с мороженым.
Тридцать восемь лет.
Она собирала их тридцать восемь лет.
Следила. Искала каждую фотографию. Через соцсети. Через общих знакомых. Через кого-то, кто снимал меня на выпускном из-за ограды.
Не приближаясь.
Не позвонив.
Не написав.
Я опустилась на пол прямо у стены. Ноги не держали. Слёзы текли по щекам, я не вытирала их.
Она любила меня. Всё это время – любила. Смотрела издалека. Хранила каждую фотографию. И не смогла подойти.
Почему?
Что мешало ей позвонить? Написать? Прийти ко мне? Я бы не оттолкнула. Я искала её. Двадцать два года искала.
Но она боялась.
Или стыдилась.
Или считала, что не имеет права.
Записка лежала в гостиной. «Прости меня». Два слова. После тридцати восьми лет молчания – два слова.
***
Звонок в дверь заставил вздрогнуть.
Я встала, вытерла лицо рукавом. Прошла в прихожую. За дверью стояла пожилая женщина – халат с выцветшими маками, вязаные носки поверх тапок. Соседка, наверное.
– Здравствуйте, – сказала она. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. – Вы к Зое Андреевне?
– Да, – ответила я. – То есть…
Женщина смотрела на меня внимательно. Голова чуть набок, глаза прищурены.
– Вы – Нина?
Я кивнула. Откуда она знает?
– Зоя Андреевна показывала фотографии, – сказала соседка. – Говорила, что дочь. Я не верила сначала. Думала, придумывает. А потом увидела – на стене. И поняла, что правда.
– Она… – я запнулась. – Она здесь жила?
– Тридцать лет. Переехала в девяностых. Тихая была. Работала корректором в издательстве, потом на пенсию вышла. Книги любила, чай с корицей.
Чай с корицей. Вот откуда запах.
– А где она сейчас?
Соседка опустила глаза.
– Зоя Андреевна умерла. Три недели уже. Сердце остановилось. Тихо ушла, во сне.
Три недели.
Я опоздала на три недели.
– Она просила, – продолжала соседка. – Если придёт молодая женщина, если назовётся Ниной – рассказать. Про квартиру. Про документы. Про стену.
– Почему она не пришла сама? – Голос сорвался. – Почему не позвонила? Я бы…
– Боялась. – Соседка покачала головой. – Она всю жизнь боялась. Говорила – как я подойду? Что скажу? Я её бросила. Отказалась. Какое имею право?
– Я бы не оттолкнула.
– Я ей говорила. Много раз говорила – позвони, напиши, съезди. Она плакала. И не ехала.
Мы стояли в дверях – я и эта незнакомая женщина. Соседка моей матери. Единственный человек, который знал её последние тридцать лет.
– Она рассказывала о вас, – сказала соседка тихо. – Всё время. Какая вы умная. Как хорошо учились. Как работаете в серьёзной фирме. Она следила через интернет. Фотографии сохраняла. Распечатывала. Каждую неделю – новые.
– Зачем? Зачем было так… издалека?
– Не знаю. – Соседка пожала плечами. – Может, думала – так проще. Смотреть и не касаться. Любить и не мешать. Она считала, что вам лучше без неё.
Я не выдержала. Прижала ладони к лицу, зарыдала. Соседка шагнула ближе, обняла неловко.
– Поплачь, дочка. Поплачь. Она ведь тоже плакала. Каждый вечер. Сядет перед этой стеной и плачет.
***
Валентина – так звали соседку – ушла через час.
Я осталась одна.
Бродила по квартире. Трогала вещи. Книги на полках – всё русская классика, много стихов. Чайник на кухне – старый, со свистком. Чашки в шкафу – две, хотя жила одна. Вторая – для гостей, которые не приходили.
Нашла документы в верхнем ящике стола. Завещание. Договор дарения квартиры. Моё имя, мой паспорт – она знала все данные. Наверное, тоже узнала через кого-то.
Я села в кресло у окна. За стеклом темнело. Южноградский проспект внизу – машины, люди, огни. Обычный вечер обычного города.
А у меня теперь есть квартира.
И мать, которую я никогда не встречу.
Записка лежала на столе. «Прости меня». Я взяла её, перечитала ещё раз. Почерк ровный. Руки не дрожали, когда она писала. Значит, всё обдумала заранее. Знала, что уходит. И всё равно не смогла позвонить.
Ключи подбросил адвокат. В метро, наверное. В толпе. Сунул в сумку – и исчез. Я даже не заметила.
Она продумала всё. Квартиру. Документы. Способ передать ключи. Только одного не смогла – прийти ко мне живой.
***
Я вернулась в комнату со стеной.
Включила свет. Села на пол, как раньше. Смотрела на фотографии.
Вот я – первый класс. Банты, белый фартук. Вот – восьмой. Неуклюжая, в очках. Вот – выпускной. Бежевое платье. Вот – институт. Первая работа. Дни рождения. Новые годы.
Вся моя жизнь – на одной стене.
Она видела всё. Каждый год. Каждый праздник. Следила, записывала, хранила.
И ни разу не подошла.
Я поняла вдруг, что не злюсь. Должна бы – тридцать восемь лет молчания, тридцать восемь лет одиночества. Но злости не было. Только усталость. И странное, щемящее чувство – будто нашла что-то важное, но слишком поздно.
Она любила меня.
По-своему. Издалека. Не касаясь.
Это не оправдание. Но и не приговор.
Она боялась. И любила. И не смогла.
Я достала ключи из кармана. Те самые. Кожаный брелок, адрес мелкими буквами. Прижала к груди.
– Я не злюсь, – сказала вслух. – Слышишь? Я не злюсь.
Тишина.
Запах корицы и книг.
Стена с фотографиями – вся моя жизнь глазами матери.
Я не знаю, простила ли я её. Может быть, нет. Может быть, позже – простить труднее, чем не злиться. Но одно знаю точно.
Она была.
Тридцать восемь лет – была. Смотрела. Любила. Ждала чего-то, чего так и не случилось.
А теперь её нет.
И квартира – моя. И ключи – мои. И эта стена – тоже.
Я встала. Подошла к фотографии с выпускного. Бежевое платье, мамины серьги. Мама – приёмная, Людмила Сергеевна. Но серьги – её. И любовь – тоже.
А здесь, за оградой, стояла другая женщина. Моя мать. Зоя. Та, что отказалась. И пришла смотреть.
Я сняла фотографию со стены. Посмотрела на обратную сторону. Надпись синими чернилами: «Нина. Выпускной. 2006. Платье очень идёт».
Она заметила.
Платье очень идёт.
Мама сказала тогда то же самое.
***
Вечер перешёл в ночь.
Я так и не ушла.
Сидела в кресле у окна, смотрела на огни города. Ключи в руке – два старых ключа на кожаном брелоке. Теперь они мои. И квартира моя. И эта новая жизнь – тоже.
Завтра позвоню родителям. Приёмным. Расскажу. Они поймут – они всегда понимали.
Потом найду адвоката. Узнаю подробности. Оформлю документы.
А потом…
Не знаю. Может, поставлю чайник. Заварю чай с корицей. Сяду у этой стены и буду смотреть на свою жизнь.
Глазами матери, которая любила издалека.
Ключи были холодными утром. Теперь нагрелись в ладони.
Чужие ключи в сумке.
Нет.
Мои.
