Записка лежала в кармане куртки.
Не моя куртка – моя. Записка – чужая.
Я вытащила её вместе с влажным бельём, развернула. Почерк угловатый, торопливый. Синие чернила.
«Если вы это читаете – я перепутал машинки. Простите за вторжение в ваше бельё. P.S. Хорошие носки».
Я рассмеялась. Прямо там, у третьей от окна стиральной машины, между гудящими барабанами и запахом кондиционера – свежим, чуть цветочным.
Хорошие носки. Серьёзно?
Я посмотрела на свои носки – обычные, в мелкий горошек. Ничего особенного. Но кто-то счёл нужным это отметить. Кто-то с угловатым почерком и странным чувством юмора.
Женщина у соседней машины покосилась на меня.
– Всё в порядке?
– Да. Просто нашла смешное.
Она пожала плечами.
Прачечная самообслуживания на первом этаже соседнего дома – единственное место, куда я выхожу регулярно. Каждую пятницу. Три года подряд. С тех пор как переехала в эту однушку с высокими потолками и рассохшимися рамами.
Работа удалённая – пишу тексты для сайтов, иногда статьи, иногда рекламные буклеты. Заказы приходят по почте, сдаю тоже по почте. Могу неделями не разговаривать вживую ни с кем, кроме курьера и кассира в продуктовом. И это меня устраивало.
После развода – особенно.
Два года назад я вышла из ЗАГСа со штампом о расторжении брака и странным чувством лёгкости. Артём не был плохим человеком. Просто мы оказались не теми людьми, которым стоило жить вместе.
Разошлись мирно. Он уехал в другой город. Иногда пишет поздравления на праздники. Я отвечаю. Всё вежливо и пусто.
Я снова посмотрела на записку.
Перепутал машинки. Значит, стирал здесь же? Я прихожу в пятницу вечером, забираю в субботу утром. Если он положил записку – был между моими визитами.
Четверг?
Дома я перечитала записку трижды. На обороте – маленький рисунок. Стиральная машина с грустным лицом. Два глаза-круга, изогнутая линия рта.
Наверное, надо было выбросить. Кто вообще отвечает на анонимные записки из прачечной?
Но я взяла лист из блокнота.
«Спасибо. Ваши рубашки тоже ничего. Особенно та, в полоску».
Это была правда – среди моего белья затесалась чужая рубашка. Светло-голубая, в тонкую полоску. Мужская. Размер L.
Подписалась: «Владелица хороших носков».
Рубашку аккуратно сложила. Положу в машинку вместе с запиской.
***
На следующую пятницу я пришла раньше обычного.
Сама не знаю зачем. Весь день писала текст про «инновационные решения для бизнеса» и к вечеру так устала от пустых слов, что захотелось сделать что-то настоящее.
Машинка номер семь – третья от окна – была свободна. Загрузила бельё, сверху положила чужую рубашку. Записку сунула в нагрудный карман.
Это глупо. Совершенно. Он мог не прийти. Мог не заметить.
Но мне было всё равно.
В субботу утром почти бежала в прачечную.
Записка ждала в кармане куртки. Другой карман, тот же почерк.
«Рубашка в полоску – подарок тёти. Ненавижу её. Рубашку, не тётю. Тётя прекрасна. Варит компот из слив, которые я всё равно не ем.
P.S. У вас исчез один носок. Сочувствую вашей потере.
P.P.S. Денис».
Денис. Теперь у него было имя.
Я пересчитала носки. Один и правда пропал – тот самый, в горошек. Застрял где-то в барабане.
Дома вытащила телефон, открыла поисковик. Набрала «Денис» – и остановилась. Денисов в городе тысячи. Без фамилии бессмысленно. И потом – разве не в этом смысл? В том, что мы не знаем друг друга. В том, что это игра.
Взяла чистый лист.
«Носок нашёлся. За барабаном. Пришлось просить работника открыть – он смотрел на меня как на сумасшедшую.
Тётю берегите – компот из слив это серьёзно. Моя бабушка тоже варила. В трёхлитровых банках, на всю зиму.
Меня зовут Полина. Работаю со словами. Иногда они слушаются».
На обороте нарисовала носок с крыльями. Получилось похоже на картофелину, но попытка засчитывается.
Третья неделя. Его ответ ждал в кармане свитера.
«Полина – хорошее имя. Редкое сейчас. Моя бабушка была Ниной. Умерла, когда мне было двенадцать. До сих пор помню запах её кухни – корица и что-то яблочное.
Я рисую здания. Иногда получаются. Живу в соседнем доме – может, мы видели друг друга, но не знали.
Вот это – наше. Ну, почти».
К записке прилагался набросок. Синим маркером. Пятиэтажка с балконами – мой дом. Рядом – крошечная фигурка с пучком на голове.
Он видел меня?
Или угадал?
Я машинально потянулась к волосам. Собраны в пучок – как всегда. Карандаш торчит сбоку. Привычка с университета.
Сердце стукнуло чаще.
Ему за тридцать, подумала я. По почерку, по словам. По тому, как пишет о бабушке и тёте с компотом.
Четвёртая неделя. Моя записка.
«Твои здания красивые. Дом узнала сразу – живу на третьем этаже, окна во двор. Летом слышу, как дети играют на площадке.
Бродский писал, что будущее – это прошлое в ремонте. По-моему, это про архитектуру тоже».
Я перешла на «ты». Он ответил тем же.
«Бродский молодец. Но у него не было тёти с компотом. Кстати, её зовут Рита. Маргарита Степановна. Считает, что мне пора жениться. Каждое воскресенье звонит – ну что, нашёл кого?
Отвечаю – тётя, я занят. Работа.
Она говорит – работа не родит тебе внуков.
Права. Но я всё равно не женюсь на работе.
P.S. Мне тридцать четыре. На случай, если интересно.
P.P.S. Я стираю по четвергам. Ты – по пятницам.
Жаль, что мы в разных днях».
Я перечитала последнюю строчку пять раз.
Жаль, что мы в разных днях.
Он тоже думал об этом. О том, что мы ходим в одно место, пользуемся одной машинкой, но никогда не пересекаемся. Между нами – ровно сутки.
***
– Ты влюбилась в прачечную, – сказала Лена.
Мы сидели в кофейне напротив моего дома. Маленькое место с кривыми столиками и хорошим капучино.
– Не в прачечную.
– В стиральную машину?
– В человека, которого никогда не видела.
Лена поставила чашку. Она моя единственная подруга, которая ещё не сдалась. Познакомились на фрилансе – она тоже пишет тексты, только про еду. Звонит каждую среду, вытаскивает раз в месяц.
– Подожди. – Она смотрела на меня. – Серьёзно?
Я кивнула.
– Мы переписываемся больше месяца. Записками. В карманах одежды.
Лена молчала секунд десять. Для неё рекорд.
– Это самое странное и романтичное, что я слышала за год.
– Я знаю.
– Покажи.
Достала из сумки последнюю записку. Ту самую, про четверги и пятницы.
Лена читала медленно. Подняла глаза.
– Он тебе нравится.
Не вопрос. Утверждение.
– Может быть.
– Полина. Я тебя десять лет знаю. Ты никогда не носишь с собой записки от мужчин.
Она была права. После Артёма мужчины перестали быть интересными. Коллеги, соседи, знакомые – все одинаковые. Предсказуемые.
А этот рисовал стиральные машины с грустными лицами.
– Почему не напишешь по-нормальному? – спросила Лена. – Телефон, соцсети?
Потому что тогда всё станет настоящим, подумала я. А настоящее я уже пробовала.
– Не хочу торопиться.
– Полина, тебе двадцать восемь. Не шестьдесят.
– Вот именно. Успею.
Лена вздохнула.
– Ладно. Но если он окажется маньяком – я первая скажу «я же говорила».
Я рассмеялась.
Вечером написала ответ.
«Мне двадцать восемь. Была замужем – два года назад развелась. Без драмы, просто не сложилось. С тех пор живу одна и убеждаю себя, что так лучше.
Иногда убеждаю успешно.
P.S. Я тоже думала про четверги и пятницы».
Его ответ в субботу.
«Книги – это хорошо. Я в детстве хотел быть космонавтом. Потом понял, что боюсь высоты. Смешно? Архитектор, который боится высоты.
Но рисую не небоскрёбы. Дома, в которых хочется жить. Невысокие, с балконами, с деревьями во дворе.
P.S. Мне жаль про развод. Но если бы он не случился – ты бы не стирала по пятницам в машинке номер семь.
Странно благодарить чужой развод. Но спасибо ему».
Я читала это в прачечной. Стоя у машинки с мокрым бельём в руках. И чувствовала тепло, которое начиналось в груди и расходилось по телу.
Влюбилась в почерк. В человека, которого никогда не видела.
Глупо. Нелепо.
И правда.
Следующая записка – его.
«Расскажи что-нибудь. Что угодно. Какой фильм смотрела последним? Какую книгу читаешь? Что ела на завтрак?
Мне нравится знать про тебя мелочи».
Моя.
«Последний фильм – французское что-то, название забыла. Много курили и говорили о любви. Не понравилось.
Книга – Кортасар. Игра в классики. Третий раз читаю.
На завтрак – овсянка с бананом. Скучно, да?
Мне тоже нравится мелочи. Как выглядит твоя квартира?»
Его.
«Студия в новостройке. Ремонт не закончен – наверное, никогда. В углу рулоны чертежей. На подоконнике кактус. Единственное растение, которое не убил.
Кактуса зовут Борис. Не спрашивай почему.
P.S. Вот мой номер: [номер]. На случай, если захочешь. На случай, если машинка сломается».
Номер телефона. Реальный.
Я держала записку и не знала, что делать. Могла набрать прямо сейчас. Услышать голос. Договориться о встрече.
Но боялась.
Что он окажется не таким. Что голос будет неприятным. Что скажет что-то, что разрушит эту хрупкую конструкцию.
Или что окажется именно таким – и тогда придётся открываться.
Написала ответ.
«Номер сохранила. Но пока не буду звонить.
Не потому что не хочу. Потому что боюсь.
Глупо, да? Двадцать восемь лет, а боюсь как школьница.
Может, на следующей неделе.
Может, раньше».
***
Среда. Три часа ночи.
Я не спала.
Лежала в темноте и думала о человеке, который рисует здания и стирает по четвергам.
Завтра четверг.
Могу пойти в прачечную. Загрузить бельё. Может, он будет там.
Когда я последний раз делала что-то непредсказуемое? Когда рисковала по-настоящему?
Два года назад. Когда решилась на развод.
И это было правильное решение.
***
Четверг. Без пятнадцати семь.
Снег падал мелкий, колючий. Фонари горели. Прачечная светилась жёлтым в конце улицы.
Я шла медленно. Ноги не слушались.
У двери остановилась. Вдохнула. Выдохнула.
Это не свидание. Просто стирка. В другой день.
Открыла.
Внутри тепло, пахнет порошком. Две женщины у дальней стены складывают бельё. Парень с наушниками на пластиковом стуле.
И машинка номер семь – занята.
Барабан крутился. Внутри мелькало синее, белое.
У окна стоял мужчина. Спиной ко мне. Высокий, чуть сутулый. Тёмные волосы, отросшие. Куртка серая, мятая.
Он смотрел на улицу. На снег за стеклом.
Я сделала шаг. Половица скрипнула.
Он обернулся.
Лицо обычное. Не красивое, не уродливое. Нос длинноват, губы сжаты, брови нахмурены. Небритый – дня два.
Но глаза – светлые, серые – смотрели внимательно. С ожиданием.
И я увидела его руки.
Длинные пальцы. На среднем – пятно. Синее. Чернила или маркер.
Тот самый, которым он рисовал дом. И стиральную машину с грустным лицом.
– Привет, – сказала я.
Голос хриплый. Откашлялась.
Он моргнул.
– Ты…
– Полина. Владелица хороших носков.
Пауза. Секунда. Две.
А потом он улыбнулся. Широко, открыто. Морщинки у глаз. Ямочка на правой щеке.
– Денис. Который перепутал машинку.
Я рассмеялась. Сама не знаю почему.
– Ты пришла в четверг, – сказал он.
– А ты не ушёл.
– Надеялся.
Простое слово. Без объяснений.
Вокруг гудели машины. Женщины шептались. Парень не поднял головы.
А я стояла и смотрела на человека, которого знала месяц. По запискам, по рисункам, по цитате из Бродского.
– Давно ждёшь? – спросила я.
– С шести. Не знал, когда обычно приходишь.
– В семь. Обычно в семь.
– Теперь буду знать.
Он достал из кармана записку. Сложенную вчетверо.
– Для тебя. На случай, если бы разминулись.
Я взяла. Развернула.
«Здесь мой номер. На случай, если машинка сломается».
Тот же номер. А под ним – рисунок. Два носка, держащиеся за руки.
– Ты уже давал номер, – сказала я.
– Вдруг потеряла.
– Не потеряла.
– Не позвонила.
– Боялась.
Он кивнул. Как будто это совершенно нормально.
– Кофе? Здесь за углом есть место. Кривые столики, но капучино нормальный.
Я знала это место. Лена водила меня туда.
– А стирка?
Он посмотрел на машинку. Барабан ещё крутился.
– Подождёт.
Мы вышли.
Снег падал гуще. Фонари светились жёлтым. Город пах зимой – морозом, дымом, чем-то праздничным.
Я шла рядом с человеком, которого знала по почерку. По тому, как пишет о тёте с компотом и о зданиях, которые иногда получаются. От него пахло тем самым кондиционером – свежим, чуть цветочным. Как от его записок.
И мне было легко.
Легко впервые за два года.
Кофейня была полупустой. Сели у окна – за тот самый столик, где я сидела с Леной.
Он заказал американо. Я – капучино.
– Расскажи что-нибудь, – сказал он. – Что угодно. Хочу услышать твой голос.
И я рассказала.
О работе, которая не творческая, но платят вовремя. О фикусе, которого сегодня назвала Антоном. О бабушке с компотом в трёхлитровых банках. О разводе, который оказался правильным решением.
Он слушал. Кивал. Иногда улыбался.
Потом рассказывал сам. О тёте Рите, которая правда варит компот каждое воскресенье. О школе, которую проектирует – современно и уютно. О кактусе Борисе. О том, что тоже боялся – что я окажусь не такой.
– И какая я? – спросила я. – По сравнению с записками?
Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.
– Лучше.
Щёки потеплели.
– Ты странный.
– Ты ответила на записку в прачечной.
– Туше.
Кофе закончился. За окном совсем стемнело.
Он взял мою руку. Осторожно. Кончиками пальцев.
Я почувствовала шероховатость на среднем пальце. След от маркера.
– Спасибо, – сказал он.
– За что?
– За то, что ответила. Тогда, в первый раз. Не думал, что ответишь.
– Я тоже не думала.
– Почему ответила?
Я посмотрела в окно. Снег, фонари, люди.
– Потому что ты написал «хорошие носки». Кто так пишет? Это было смешно. И странно. И почему-то правильно.
Он улыбнулся. Той же улыбкой, что в прачечной.
– Они правда были хорошие. В горошек.
– Сегодня в полоску.
– Тоже ничего.
Мы рассмеялись. Оба.
Он встал.
– Мне пора забрать бельё. Там рубашка тёти – если потеряю, убьёт.
– Та самая? В полоску?
– Другая. Ту выбросил.
– Жестоко.
– Справедливо.
Он надел куртку. Остановился у двери.
– До пятницы?
Я встала. Подошла к нему.
– До пятницы.
Он смотрел на меня сверху вниз. Высокий – выше, чем казалось.
– Или до завтра? – сказал он. – Можем поужинать. Есть ресторан – без компота, но терпимо.
Я подумала о Лене, которая скажет «я же говорила». О фикусе Антоне, который ждёт дома. О записках – всех одиннадцати.
– Хочу, – сказала я.
Он улыбнулся.
– До завтра.
И вышел.
А я стояла у окна ещё минут десять.
Снег кружился в свете фонарей. В кармане лежала записка с номером. Два носка, держащиеся за руки.
Глупо. Странно. Совершенно несерьёзно.
И так похоже на начало.
На настоящее начало.
Которого я ждала два года, сама того не зная.
