Я замерла на пороге магазина. Хлопнула себя по карману — пусто. «Ну конечно. Ключи остались у свекрови на кухонном столе».
Пришлось разворачиваться. Благо, до дома Галины Петровны три минуты пешком. Успею, пока мороженое в пакете не потекло.
Поднялась на третий этаж. Порылась в сумке, нашла свою связку, где висел запасной ключ от её квартиры — на всякий случай.
Подошла к двери и уже хотела вставить ключ, как вдруг остановилась.
За дверью кто-то плакал.
Не громко. Сдавленно, будто человек уткнулся лицом в подушку, чтобы никто не услышал. От этого звука внутри всё сжалось, под ребрами неприятно защемило.
Галина Петровна жила одна — мужа не стало пять лет назад. Мы с Димой сколько раз предлагали: «Переезжайте к нам, мама».
А она — раз и отрезала:
Не надо. У меня всё есть. Привыкла к своему углу.
Так всегда — коротко. Будто точку ставит — и разговор окончен.
Я приложила ухо к двери. Плач стих. Теперь слышалось шуршание бумаги и бормотание:
Триста сорок… так… плюс двести шестьдесят… итого шестьсот…
Сердце заколотилось. В голове сразу пронеслись мысли: вдруг сердце прихватило, или память подвела, сидит одна, путается в цифрах…
Я решительно повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине слишком громко.
Шуршание за дверью мгновенно оборвалось.
Я толкнула дверь и шагнула на кухню.
Галина Петровна стояла у стола. Спина прямая, как палка, плечи расправлены. На лице — та самая полуулыбка, которую мы видели при каждой встрече.
Ой, Лен, это ты? — голос ровный, даже с лёгким удивлением. — Забыла что-то? Заходи. Чайку будешь?
Она уже метнулась к плите, потянулась за чайником. Привычно собранная, подтянутая. «Железная леди», как в шутку зовёт её Дима.
Но я успела заметить.
На столе лежали разложенные купюры. Аккуратные стопочки: сотни, полтинники, мелочь.
Рядом лежал листок в клеточку, исписанный мелким бисерным почерком. Я выхватила глазами столбик цифр: «Коммуналка — 4300. Аптека — 1850. Хлеб, крупа…»
А поверх всего этого лежал смятый носовой платок. Мокрый насквозь.
Галина Петровна перехватила мой взгляд. Ладонью, будто невзначай, накрыла бумажки.
Пенсию принесли, вот… сижу, раскладываю, — бросила она, не оборачиваясь. — У меня, знаешь, система такая. Чтоб порядок был.
Система. Ну да.
Я вспомнила, как полгода назад предлагала:
Давайте новый холодильник купим, этот ваш гудит как трактор, резинка совсем не держит.
Не надо, — отрезала она тогда. — Этот ещё послужит. Я к нему привыкла.
Или на прошлой неделе:
Мама, давайте такси вызовем до поликлиники, скользко же.
Автобусом доеду, у меня проездной есть, зачем тратиться.
А когда мы приезжали в гости — на столе всегда конфеты, хорошее печенье: «Это для Андрюшки взяла». А сама, я теперь поняла, пила пустой чай вприкуску с самым простым хлебом.
Галина Петровна… — я шагнула ближе к столу. — Вам… денег не хватает, да?
Она обернулась. Лицо спокойное, непроницаемое. Но на секунду, всего на миг, в глазах мелькнуло что-то острое. Испуг? Или стыд?
Да что ты выдумываешь, Леночка, — она махнула рукой и коротко хохотнула. — Хватает, конечно. Просто я экономная. В наше-то время… ну, сама понимаешь.
Она не договорила. Повернулась к плите, начала разливать кипяток по чашкам. Спина была напряжена так сильно, что казалось, тронь — зазвенит как струна.
Я посмотрела на её руки. Узловатые суставы. Пальцы, которые только что ловко пересчитывали копейки, теперь предательски дрожали.
У вас спина болит? — вдруг спросила я.
Пауза повисла в воздухе. Тягучая, тяжелая. Чайник на плите тихо шипел, остывая.
Да так… — ответила она не сразу и не глядя на меня. — Возраст, Лен. Ничего, пройдёт.
«Ничего…»
Я вспомнила, как месяц назад мы звали её в кино: «Устала я, полежу лучше». Две недели назад звали на дачу: «Спина прихватила, да и дел дома много».
Мы кивали: ну устала, ну возраст. У кого после семидесяти спина не болит?
А она сидела тут одна. Считала копейки. Решала: купить мазь от боли или отложить на проезд до врача.
И плакала в пустой квартире, пока никто не видит.
Горло перехватило спазмом.
Галина Петровна… — голос у меня предательски дрогнул. — Почему вы… ну почему вы молчали?
Она поставила чашки на стол. Тяжело опустилась на табуретку. Посмотрела на меня — долго, внимательно. И вдруг улыбнулась.
Совсем по-другому. Не той своей «парадной» улыбкой.
А что говорить-то, Лен? — тихо сказала она. — У вас эта ипотека. Ребёнок растёт, ему столько всего надо. Вы и так… еле-еле сводите концы, я же вижу. Придёшь ко мне — лицо серое, глаза уставшие. Думаешь, я не замечаю?
Она обхватила чашку обеими руками, словно пытаясь согреться.
Я не хочу… быть обузой, — добавила она почти шепотом. — Не хочу, чтобы вы меня жалели. Или, что ещё хуже — тянули из последних сил.
Я смотрела на неё — и не узнавала. Куда делась «железная леди»?
Передо мной сидела просто женщина. Очень уставшая. Одинокая. И гордая до слёз.
Дима… он думает, что вы его не любите, — вырвалось у меня. — Что вы от нас специально отгораживаетесь.
Она вздрогнула. Чай в чашке плеснул через край.
Я… просто не умею просить, Лен, — выдохнула она. — Всю жизнь сама. Сама Димку поднимала, когда с отцом было тяжело. Сама его в люди выводила. Сама…
Она осеклась, потёрла переносицу пальцами.
Если я сейчас начну просить — боюсь, уже не остановлюсь. Превращусь в ту самую старуху, которая вечно ноет и требует внимания. Я так не хочу.
В горле встал ком. Я протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей. Холодные, шершавые пальцы дрогнули, но она не отняла руку.
Вы не старуха, — прошептала я. — Вы мама Димы. И… моя мама тоже.
Галина Петровна шмыгнула носом, как маленькая девочка. Резко отвернулась к окну.
Чай стынет, — буркнула она дрожащим голосом.
Мы сидели молча. За окном хлопнула дверь подъезда, где-то залаяла собака. Обычные звуки обычного дня.
Только всё теперь было по-другому.
Завтра поедем в поликлинику, — твердо сказала я. — Я возьму отгул. Проверим спину, запишемся к хорошему врачу. И холодильник я сегодня же закажу — этот только электричество жрёт зря.
Лен, не надо…
Надо, — перебила я. — И ещё. Раз в неделю вы будете ужинать у нас. Это не обсуждается. Андрюшка по вам скучает, всё время спрашивает, когда бабушка придёт.
Она открыла рот, хотела возразить. Но я видела — в глубине глаз мелькнуло что-то тёплое. Надежда.
Ладно… — выдохнула она. — Но только раз в неделю. И я буду свои пироги приносить.
Я улыбнулась:
Договорились.
Мы допили чай. Галина Петровна собрала купюры со стола — медленно, с той же пугающей аккуратностью. Но теперь я знала, что скрывается за этой точностью. И она знала, что я знаю.
И это молчаливое знание было важнее любых слов.
Когда я уходила, она окликнула меня уже у самой двери:
Лен… спасибо.
Я обернулась. Она стояла в проеме кухни — маленькая, в домашнем халате, но уже не такая бесконечно одинокая.
Спасибо вам, — ответила я.
За что именно — она поняла.
А ещё — очень важно иногда вовремя забыть ключи на столе.
Вечером я всё рассказала Диме. Он молчал, слушал, не перебивая. Потом долго смотрел в одну точку на стене. Взял телефон, набрал маму. Разговор был коротким, но когда он положил трубку, глаза у него были красные.
Завтра поедем к ней вместе, — сказал он хрипло. — И в следующую субботу. И потом. Слышишь?
Я кивнула.
На следующий день мы вчетвером сидели на той же маленькой кухне. Пили чай с пирогами. Галина Петровна рассказывала внуку про синиц на балконе, а он заливисто смеялся. Дима молча держал руку матери в своей.
А холодильник в углу всё так же надрывно гудел. Но это было уже неважно. Доставка нового была назначена на завтра.
Тишина в доме бывает разной. Бывает тишина, когда ты один и боишься признаться, что не справляешься. А бывает другая — когда рядом те, кто услышит твою боль даже без слов.
И эта, вторая тишина — намного теплее.
