— Слушай, а давай просто не будем им говорить? — Максим нервно постукивал пальцами по рулю, пока мы стояли в пробке на въезде в родной город.
— Не говорить о чём? О том, что мы расписались месяц назад? Или о том, что я уже не первый раз замуж выхожу? — я повернулась к нему, приподняв бровь.
— Ну… в общем, да.
Я рассмеялась, хотя на душе скребли кошки. Максим был прав — мои родители восприняли новость о разводе с Артуром как личное оскорбление. Мама целую неделю не отвечала на звонки, а когда всё-таки сняла трубку, выдала коронное: «Мы так и знали! Надо было слушать нас с самого начала!»
Забавно, что пять лет назад они же настаивали: «Марго, тебе уже двадцать восемь! Все подруги замужем, а ты всё выбираешь! Артур — хороший парень, из приличной семьи».
Теперь Артур превратился в «того типа», а я — в разведёнку, которая позорит род.
Квартира родителей встретила запахом пирожков и напряжённым молчанием. Отец сидел в своём любимом кресле с газетой, хотя я прекрасно знала — он уже прочитал её от корки до корки ещё утром. Мама суетилась у плиты, демонстративно не поворачиваясь.
— Здравствуйте, — бодро произнёс Максим, протягивая букет хризантем.
Мама наконец обернулась. Взяла цветы так, будто они источали радиацию.
— Проходите. Руки помойте.
Отец отложил газету и впервые посмотрел на Максима — долгим оценивающим взглядом, от которого я в детстве всегда чувствовала себя под микроскопом.
— Значит, вы тот самый…
— Муж вашей дочери, — закончил Максим с улыбкой. — Максим.
— Виталий Степанович, — отец не протянул руки.
Ужин проходил в гробовой тишине, нарушаемой только звяканьем приборов о тарелки. Мама накладывала еду молча, словно кормила незваных гостей. Отец жевал, уставившись в одну точку.
— Мам, пирожки восхитительные, как всегда, — попыталась я разрядить обстановку.
— Рецепт твоей бабушки. Она в гробу перевернётся, если узнает.
— Что именно узнает? — не выдержала я. — То, что я счастлива?
— Счастлива! — фыркнула мама. — Ты же год назад тоже была «счастлива». А потом бегала по квартире в слезах и причитала, что жизнь кончена.
Максим сжал мою руку под столом.
— Простите, но прошлое Марго — это её опыт. Все мы ошибаемся.
— Вот-вот! — оживился отец. — Ошибаемся. И обычно не повторяем одни и те же ошибки дважды подряд.
— Артур был ошибкой, а Максим — нет, — спокойно сказала я.
— Артур был инженером, — отец поднял указательный палец, — с квартирой в центре, с карьерными перспективами. А этот…
— Этот — фотограф-фрилансер, — договорила мама таким тоном, будто речь шла о попрошайке.
— Фотохудожник, — поправил Максим. — Работаю с изданиями, провожу выставки. Недавно мои работы купили для постоянной экспозиции в городском музее современного искусства.
— Музей! — мама всплеснула руками. — Виталий, ты слышал? Музей! А ипотеку кто платить будет? Фотографиями?
— У нас нет ипотеки, — вмешалась я. — Мы снимаем квартиру.
— Ну конечно! — отец откинулся на спинку стула. — В тридцать три года снимать жильё! Марго, у тебя хоть голова на плечах есть?
Я почувствовала, как внутри всё закипает.
— Знаете, что самое смешное? Когда я жила с Артуром в его квартире, вы радовались. Хотя прекрасно понимали — она записана на его мать. Одно неверное слово — и я на улице. Но это было «правильно», потому что он «серьёзный мужчина». А то, что он приходил домой в час ночи пропахший чужими духами — так я же должна была «не устраивать сцен».
— Мы не знали! — возмутилась мама.
— Конечно. Потому что не хотели знать. Вам важнее было хвастаться перед соседкой Людмилой, что дочь при муже-инженере.
Максим смотрел на меня с удивлением — видимо, не ожидал такого напора.
— Марго, не смей так разговаривать с матерью! — отец стукнул кулаком по столу.
— А как мне разговаривать? Вы даже не пытаетесь понять! Максим — талантливый, добрый, он никогда не врёт мне и не унижает. С ним я чувствую себя живой, а не декорацией в чужой жизни!
— Красиво говорит, — съязвила мама. — А когда кушать будет нечего, талант твой талантливый свои фотоаппараты продаст?
— Простите, но я неплохо зарабатываю, — Максим всё ещё сохранял спокойствие, хотя я видела, как напряглась его челюсть. — Может, не миллионы, но нам хватает на всё необходимое.
— Сейчас хватает, — многозначительно протянул отец. — А когда дети пойдут? Кружки, секции, институт потом?
— У нас пока нет детей.
— Вот именно! — мама торжествующе посмотрела на меня. — Марго, тебе уже тридцать три. Часики тикают. Ты хоть понимаешь?
— Мам, я не инкубатор!
— Но рожать-то когда? Когда этот твой художник решит, что «созрел»?
Я встала из-за стола.
— Всё. Мы уходим.
— Куда? — растерялась мама. — Я чай ещё не подала!
— Спасибо, но мы не хотим пить чай там, где нас считают недоумками.
Максим молча поднялся следом. Мы уже были в прихожей, когда отец окликнул:
— Марго!
Я обернулась. Он стоял в дверях комнаты, скрестив руки на груди.
— Мы желаем тебе только добра.
— Знаю. Именно поэтому вы пытаетесь нам помешать жить так, как мы хотим.
— Мы прошли этот путь, мы знаем!
— Папа, вы прошли свой путь. Не мой.
Дверь захлопнулась за нашими спинами. Максим обнял меня за плечи.
— Ничего, — тихо сказал он. — Они привыкнут.
— Не привыкнут, — я прислонилась к нему. — Но это нормально.
Мы спустились по лестнице молча. Только когда сели в машину, я позволила себе расплакаться.
— Прости, — всхлипнула я. — Не думала, что будет настолько ужасно.
— Эй, — Максим вытер мои слёзы ладонью. — Знаешь, что меня поразило больше всего?
— Что именно?
— То, как ты за нас с тобой боролась. Я влюбился в тебя ещё сильнее, если это вообще возможно.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
Через три месяца мама всё-таки позвонила. Неловко, с паузами, но позвонила. Спросила, как дела, что с погодой, не заболели ли. Ни слова о Максиме.
Ещё через два месяца они пришли к нам. Посмотрели квартиру, выпили кофе. Максим показал им свою последнюю выставку на планшете. Мама даже сказала «красиво», правда, таким тоном, будто признавалась в государственной измене.
Прорыв случился неожиданно. Максима пригласили сделать фотосессию для обложки крупного журнала — с неплохим гонораром. Он случайно обмолвился об этом за очередным неловким семейным обедом.
Отец поднял голову от тарелки.
— Это который журнал, тот самый, глянцевый?
— Ну да.
— А сколько платят, если не секрет?
Максим назвал сумму. Отец задумчиво кивнул.
— Неплохо. Значит, всё-таки можно на этом зарабатывать.
Это был первый раз, когда он сказал что-то нейтральное. Почти одобрительное.
Мама молчала, но в её глазах я прочитала капитуляцию.
Полной гармонии мы так и не достигли — родители по-прежнему иногда намекали на «непрочность» нашего выбора, на отсутствие «стабильности». Но они перестали воевать.
Однажды я спросила у мамы:
— Ты правда думаешь, что я совершила ошибку?
Она долго молчала, глядя в окно.
— Знаешь, Марго, я думаю, мы просто хотели уберечь тебя от боли. От того, через что прошли сами.
— От чего именно?
— Твой отец тоже не был «правильным» выбором. Мои родители были против. Говорили — слесарь, без высшего образования, будущего никакого. А я всё равно вышла за него. И знаешь что?
— Что?
— Они так и не приняли его до конца. До самой смерти считали, что я заслуживала лучшего. И мне этого не хотелось для тебя. Чтобы тебе не приходилось выбирать между родителями и мужем.
Я обняла её.
— Мам, но я уже выбрала.
— Знаю. Поэтому мы и смирились.
Это было не «прости» и не «мы были не правы». Но это был мир.
И когда через год на семейном ужине отец впервые назвал Максима по имени, а не «этот твой», я поняла — мы победили. Не громко, не эффектно. Просто существованием, терпением и любовью.
Родители не приняли мой второй брак сразу. Но в итоге приняли меня — со всеми моими выборами, ошибками и правом на собственное счастье.
